Последний призыв - Лисса Рин

Мелис! Вот единственная и первостепенная задача, на которой ему сейчас нужно сосредоточиться! Ничего. Он справится! Все последствия взаимодействия с сумеречными он возьмет на себя. Как и последствия нарушения внутреннего Устава Департамента, запрещающего любое такое взаимодействие без согласования и санкции главы. Да, будет непросто. И, может быть, даже больно. Но Мелис сейчас еще больнее, и с каждым приступом становится только хуже. Так что времени на сомнения у Торена нет. Как и морального права на жалость к самому себе.

Торен тяжело вздохнул, накинул куртку и, хлопнув по карману, в котором был припрятан меморий призыва, медленно двинулся к мрачной невзрачной постройке в торце участка.

– Ну что ж, пора познакомиться с вами поближе.

Слонялась я по городу долго:  и без того плохо различимые звезды на мрачном небесном полотне потускнели, скрывшись за плотной пеленой серовато-багрового марева – похоже, дело близилось к рассвету.

Снедаемая тревожными мыслями и подозрением, я остановилась у автобусной остановки, позволив ослабленному телу навалиться на информационный стенд.

Кулоны на подвеске тихонько звякнули, и я невесело ухмыльнулась.

Ну Мирейна, ну бесовка, верна себе до последнего! Что ей демон, что цербер, что сам Багровый – всем задаст мертвого пепла, подожжет хвосты и заставит плясать под цокот своих копыт. Непредсказуемая, взбалмошная, изворотливая – и по-хеймовски жестокая. Потому как не для меня, инферии, жаждущей приобрести демонические крылья любыми доступными способами, был сделан сей «великодушный» жест. Больше похоже на показательное выступление с целью принизить меня. Для чего же еще тогда отдавать столь ценный и с таким трудом добытый эфир? Поставить меня на место и показать, что даже с такой форой мне никогда Мирейну не обойти, – наверняка именно таким и был ее безмолвный посыл.

Скрипнув зубами от бессильной злобы, я сняла с шеи злополучную подвеску с намерением ее выбросить, но почти сразу передумала. Если разнесу эфирную эссенцию прямо здесь, уж наверняка привлеку ненужное внимание какого-нибудь залетного предвечного. Или цербера, что еще хуже. И совсем уж феерично, если это будет все тот же цербер. То-то он обалдеет!

Я раздраженно мотнула головой: чтоб его! И чего опять о нем вспомнила?

Мое тело окутала мелкая неприятная дрожь, а грани эфира отозвались знакомой тягучей болью. Я едва удержалась, чтобы не застонать: неужели новый призыв?! Моровая урна, да кто там опять?!

Судя по силе призыва, этот взывающий куда слабее и неопытнее предыдущего. И призыв его такой же: робкий, неуверенный, слабо царапающий мой и без того издерганный эфир. Так бывает, когда взывающий колеблется: не готов платить за желаемое либо страшится, потому что ему есть что терять. Одним словом, этот вафель консервированный не уверен в своем желании желать. И к призыву, соответственно, в должной мере не готов. А то и вовсе занимается этим лишь скуки ради. Да, попадаются и такие. И если первая категория киселеподобных смертных меня просто раздражает, то последнюю ненавижу всей своей проклятой душой. И, явившись пред ошеломленными очами явно не рассчитывавших на успех призыва смертных, отвожу душу как следует. Их душу, разумеется.

Ладно, сначала нужно разобраться с нынешней оболочкой, а там уж посмотрим.

Едва я пересекла проспект и вошла во двор первой попавшейся новостройки, меня снова скрутило от боли – призыв набирал силу. Я хмыкнула: выходит, взывающий все-таки определился, раз продолжает так настойчиво звать, слово за словом подтачивая мое настроение и свои шансы на долгую счастливую жизнь.

Сделав пару шагов, я устроилась на ближайшей скамейке и алчно облизнулась: потерпи, родимый, сейчас приду. Только вот с телом разберусь и предстану пред тобой во всей своей проклятой красе. С телом, к слову, можно было бы вообще не церемониться. Как и предлагала Мирейна: бросить его на лавке и уйти. Глядишь, может, кто и подберет. В смысле, поможет. Не совсем же смертные пропащие, чтобы оставить беспомощного…

Мой взгляд привлек толстощекий подросток лет двенадцати с огромным, едва ли не в половину его роста, портфелем за спиной. Занеся руку с камнем над отощавшей грязной кошкой, он злорадно ухмыльнулся и алчно облизал губы в предвкушении веселья. Я непроизвольно сжала руки в кулаки, но мысленно одернула себя и прикрыла глаза, не желая видеть неприглядную изнанку лощеного города. В конце концов, это не мой мир и не мои правила. Не мне их и нарушать.

Целую долю секунды я была уверена в своем решении. А затем жар в глазах стал совсем уж невыносимым, и я распахнула веки. Меня ведь сегодня столько раз обзывали бесом! Так почему бы и не спуститься ненадолго на нижнюю ступеньку инфернальной иерархии?

Мальчишка все с тем же камнем застыл на месте, затем сделал шаг-другой в сторону и, запнувшись в собственных ногах, плюхнулся в гниющее на песке месиво брошенного кем-то ужина. Кесарю – кесарево, гнилому – гнилое.

Проклинающему да воздастся.

Спустя минуту, осознав всю плачевность своего положения, пацан громко завыл. Кошка зашипела и убежала, а моя зловредная сущь возликовала. А потом ругнулась и скрючилась от боли.

Ай, моровая урна! Сейчас…

Так, что тут у нас? Цветы жизни на цветущей клумбе, самозабвенно заливающие себя энергетиками и информационным контентом из телефонов; спешащий к машине мужчина в дорогом костюме… Эх, не думаю, что этим будет хоть какое-то дело до незнакомца на скамейке. Зато вон та пенсионерка подвида «бабушка-ромашка» очень даже подходит. Такая ни за что не пройдет мимо лежащего на скамейке человека… после того, как дойдет до него. Годика этак через два.

Проклятые иголки, и чего я вообще так беспокоюсь о теле неудачника, желавшего проклясть собственного брата? Бросить его, как все предвечные делают, да и дело с концом! А то время только теряю. О, а как насчет вон того юноши, задумчиво бредущего мимо? Высокий, крепкий, вроде никуда не спешит и… Ой-аргх, что? Куда?! Да как же?..

Парень споткнулся на ровном месте, перелетев через низенький заборчик. Я выставила ладонь – и незнакомец под воздействием моего эфира пролетел буквально в паре дюймов от острого краешка скамейки.

Я прикрыла рот рукой, чтобы удержать рвущиеся наружу ругательства, которые лишь силой воли и в самый последний момент удалось заменить удивленным возгласом.

Что ж ты, мякиш, неуклюжий такой! Да вон тот пенсионер с палками для скандинавской ходьбы и бодро колышущимися окорочками в обтягивающих трениках и то ловчее тебя будет!

Я раздраженно встряхнула ладонью и хмуро уставилась на кряхтящего страдальца. Надо было все же дать ему упасть,