Венок тумана. Два сердца - Наталья Шнейдер

то что нас двоих, но хотя бы себя. Корни внезапно вылезали из-под земли, ставя подножки. Ветви, вроде бы пропустив, вцеплялись в волосы. Колючие побеги хватали за ноги. Мне, в высоких сапогах, они особо навредить не могли, но подол рубашки ведьмы превратился в лохмотья. Правда, пялиться на ее ноги я не мог — не потому, что вдруг одолело целомудрие, а жутко было смотреть на глубокие раны и кровь на щиколотках.

Она не жаловалась. Она вообще ни слова не произнесла после того, как велела мне не лезть в душу. Топала вперед, будто меня вовсе рядом нет, да шипела, когда очередная дрянь впивалась ей в лодыжки.

Наконец я не выдержал.

— Постой-ка.

Она оглянулась.

— Дай заживлю.

— Толку, — вздохнула она.

— Я целитель все-таки. И не самый пропащий. — Я готов был обидеться, но она улыбнулась. Совсем не ехидно, и я на миг потерял дар речи от этой улыбки, светлой и чистой.

— Верю. Голова не болит, и спасибо тебе за это. Но… — Она пожала плечами. — Заживишь ты, а потом снова какая-нибудь дрянь вылезет. Только зря силы потратишь, а как знать, не пригодятся ли они. Да ты на себя посмотри!

Она была права: и у меня к саднящей царапине на скуле добавилась парочка на шее и в прорехе на рукаве. Но это сущая ерунда рядом с ногами ведьмы.

— Значит, еще раз заживлю, — уперся я.

Сам понимал, что веду себя глупо: кто мне эта девчонка, в конце концов, чтобы тратить на нее силы? И вряд ли эти колючки шли в сравнение с водой, заливающей легкие, как той девушке, что утопилась по приказу ведьмы, и сознанием собственной смерти — ведь разум гибнет не сразу.

Она заглянула мне в глаза. Одним богам ведомо, что ведьма там разглядела, но тихо шепнула «спасибо» и опустилась на мох. А я вдруг понял, как она вымотана. Ведь мы встретились довольно далеко от деревни, и шла она из леса.

Я присел рядом.

— Мама! — донесся из леса детский крик. — Алеся!

Она подскочила, но я удержал ее запястье.

— Минута ничего не решит.

Ведьма вырвала руку.

— Рубашка!

В самом деле, между деревьев над землей мелькнуло белое пятно. Я дернулся было вслед за ведьмой — поймать мальчишку, пока не сбежал снова! Опомнился.

— Стой!

Я еле успел ухватить ее за шиворот. Затрещала ткань. Ведьма остановилась, обернулась ко мне, и я едва не попятился.

— Ты! — Она замахнулась, но я поймал ее запястье.

— Один раз дала мне по морде — и будет.

Она зашипела разъяренной кошкой, вскинула вторую руку, в которой все еще сжимала свою детскую удочку с красной нитью, и застыла, удивленно расширив глаза.

Нить указывала в сторону, куда мы шли все это время, а вовсе не туда, где мелькало белое пятно, которое мы оба приняли за рубашку мальчонки.

Ведьма выдохнула, сгорбилась, будто позвоночник отказался ее держать. Остановив ругательство на полуслове, стянула на груди разорванную рубаху.

— Мог бы и за косу схватить, — буркнула она.

— Волосы не жалко, а одежду жалко? — фыркнул я.

— Волосы бы не оторвал. А как мне теперь по лесу сиськами сверкать?

— Что я, сисек не видел?

Вопреки моим словам глаза будто сами устремились туда, где под тканью рубашки, собранной в кулаке, слишком уж ясно выделялись упругие холмики. Ведьма ругнулась, кажется, забыв, что нечисть не любит брани.

— Какого… Почему ты вообще поперлась в лес полуголая? — взорвался я, разозлившись и на свою неуместную — как будто и в самом деле никогда не видел! — реакцию, и на ее глупость. — Совсем дура, что ли?

— Сам дурак! — огрызнулась она. — Русальная неделя!

— И что?

Она вздохнула. Медленно, будто разговаривает с несмышленышем, произнесла:

— Русалки — мертвые. И это их время. Значит, надо, чтобы они приняли меня за мертвую.

До меня наконец дошло, почему она была одета как для погребения. Неужели самой не жутко?

— Ладно. — Я стянул с себя куртку и снова набросил на ее плечи. — Вот. Так будет лучше.

Она замерла, будто испугавшись. Прошептала, потупившись:

— Спасибо.

— Не стоит.

Почему-то я тоже смутился. Уставился на носки своих сапог. А когда поднял глаза, обнаружил, что ведьма натянула мою куртку как-то не по-людски. Застежка переехала на спину, ворот оказался над грудью. Но прежде, чем я спросил, что она творит, Алеся обвязала рукава куртки вокруг пояса — и стала одета почти пристойно. По крайней мере подол моей куртки доходил до середины голени, а рубаха над воротом, превратившимся в край верхнего платья, открывала не больше, чем обычная рубашка под сарафаном. Удивительно, как женщины даже в лесу из совершенно неподходящей тряпки умудряются сотворить что-то приличное!

Она улыбнулась, довольная произведенным эффектом.

— Садись, заживлю, — велел я.

Положил ладонь на окровавленную щиколотку. Выругался про себя. Целитель не должен испытывать никаких личных чувств к исцеляемому, но мое тело явно было с этим не согласно. Я заставил себя сосредоточиться на магии, успокаиваясь.

— Вот и все.

— Спасибо, — повторила она. Показалось мне или на ее щеках заиграл румянец?

— Не за что, — проворчал я и начал расстегивать ремешки наручей, стягивающие рукава моей рубахи у запястья. Широкие, мне — до середины предплечья. А ей как раз закроет ноги, будто щитки у древних воинов.

Она открыла рот, наверняка чтобы возразить, но я не дал ей сказать ни слова.

— Это чтобы мне не пришлось больше силы на тебя тратить. Надевай на ноги и не спорь.

Глава 14

Алеся

Не знаю, сколько мы шли. Над макушками леса поднялся ветер, пригнал тучи, и даже когда мы выбирались на прогалины, невозможно было ни разобрать стороны света, ни понять время по звездам. После того как Ярослав отдал мне куртку, оставшись в расшитом жилете поверх рубахи, и сделал кожаные поножи, стало чуть легче, но все равно я еле переставляла ноги. Казалось, эта ночь длится месяц. А может, и год. И если я, взрослая, так устала, то что должно твориться с ребенком?

Идем ли мы за живым или это уже его неупокоенный дух блуждает по лесу?

— Светает, — сказал Ярослав.

Я посмотрела наверх. В полумраке за пределами светлячка деревья больше не сливались с чернотой неба, а сами темнели на его фоне.

— Твоя ворожба не может ошибаться? — спросил он.

— Не знаю, — призналась я. — Я уже ни в чем не уверена.

Он кивнул. Я ожидала насмешек и упреков, но Ярослав промолчал. Мы продолжали идти.

— Что-то изменилось, — снова подал голос он. — Понял! Нам перестали мешать.

В самом