Венок тумана. Два сердца - Наталья Шнейдер

— Я не знаю.

И снова он не стал смеяться. Сказал — негромко, но так, что у меня мороз пробежал по коже.

— Астрономы обещали лунное затмение завтра. В ночь на Купалу. Вот тебе и кровавая луна.

Глава 18

Ярослав

То, что она рассказывала, не укладывалось в голове. Но слишком много произошло такого, что в голове не укладывалось, и мне следовало признать, что либо я свихнулся окончательно и бесповоротно, либо в мире все же есть нечто недоступное холодному скальпелю науки. Сойти с ума было моим вечным страхом еще с тех пор, когда я впервые увидел рядом с матерью… Бабу-ягу. Поэтому я и сейчас проявил малодушие и не стал размышлять о собственном безумии. Вот посадят на цепь да обольют холодной водой — может, и очнусь.

А может, и нет.

Мы брели и брели, и когда мне начало казаться, будто на самом деле я не сошел с ума, а умер в лесу и это — мое посмертие, в котором я буду бродить вечно, не имея возможности переродиться в потомках, ведь детей оставить я не успел, впереди появился… мост. Круто выгнутый над огненной рекой.

Металлический.

Раскаленный добела.

Мы замерли, глядя на него.

— Да они издеваются! — не выдержал я. Потянулся к магии, чтобы призвать воду — вдруг получится охладить его хотя бы настолько, чтобы перебежать в сапогах, и охнул.

Магии не было.

— Алеся, — хрипло позвал я. — Твоя сила при тебе?

Она кивнула, и мне захотелось заорать, швырнуть что-нибудь в эту реку, а может, сигануть туда самому. Целитель без магии — так, лекарь. Мальчик на побегушках у тех, кто может по-настоящему исцелять.

— Не ведьмовская, — на всякий случай уточнил я. — Магия.

Даже в алых огненных отблесках стало видно, как она побелела. Медленно покачала головой.

Я выдохнул — и рассердился на себя за это облегчение. Будто меня порадовало, что я не один попал в беду.

А Алеся сжала губы и, прежде чем я успел ее удержать, шагнула и положила ладонь на раскаленные перила моста.

Я ожидал запаха паленого, крика и слез, но ничего не произошло. Ведьма стояла и держалась за металл, от жара которого у меня начали потрескивать волосы, и лицо ее оставалось безмятежным.

Слишком безмятежным.

В следующий миг мое сознание будто раздвоилось.

Один я остался в пещере, с ужасом осознавая, что не могу пошевелиться. Держал в руке ладошку ведьмы и смотрел на ее безмятежное лицо.

А второй я оказался в университете. В паре саженей от меня стояла Алеся. В городском платье. Стояла и смотрела на какого-то белобрысого хлыща, и мне сразу захотелось набить ему смазливую морду за то, что на меня она так не смотрела никогда.

— Чего рот разинула, лапотница, — рассмеялась хорошо одетая девушка. — Ворона залетит.

Алеся вздрогнула, будто просыпаясь, зарделась.

— Не про тебя такие парни, — продолжала издеваться вторая. — Ему лучшие невесты города готовы ноги мыть и ту воду пить, а на тебя он если и посмотрит, так только чтобы… — Она выплюнула словечко, которое барышням знать не подобает.

Я узнал парня. Сын державного воеводы. В отличие от многих знатных отпрысков, он был не просто балбесом, которому боги не дали ничего, кроме хорошего происхождения и родительских денег. Дар целителя — такой силы, что его отец, поначалу прочивший ему военную карьеру, передумал и отправил его в университет. Правда, на факультет боевых целителей, но все же. Учился он играючи — отчасти благодаря покровительству отца, отчасти потому, что ему достаточно было прослушать лекцию, чтобы все запомнить. Он будто не заучивал, а вспоминал.

Алеся усмехнулась, сжав губы так же упрямо, как пару мгновений назад — или сколько-то лет вперед, когда потянулась к раскаленному мосту.

А я с непонятным мне самому ужасом смотрел, как она пишет на листке два имени — свое и его, вкладывает между двумя половинками яблока и завязывает ниткой. Шепчет какие-то дурацкие слова, подвешивая яблоко за эту нить, а потом с той же упрямой усмешкой добавляет:

— А вот и поглядим, на кого он посмотрит и зачем, курица ты разряженная!

По лицу той Алеси, что все еще стояла у огненной реки, потекли слезы.

Я вспоминал, как по столице поползли слухи, будто сын воеводы пустился во все тяжкие. Пьянство, кутежи, непотребные девки — и одновременно связи с замужними дамами, без оглядки на их положение и сплетни. Дуэль, которую не удалось замять, — после нее даже его отец едва не лишился своего поста, а уж о карьере сына можно было забыть навсегда. Впрочем, поговаривали, будто пьянки и гульба сгубили его дар гораздо раньше.

Один я продолжал стоять столбом. Перед вторым, словно в калейдоскопе, мелькали картины. Вот Игорь — кажется, его звали Игорь — на коленях перед Алесей. Вот он же целует посреди улицы какую-то девку, краем глаза косясь на остолбеневшую Алесю, — и даже мне очевидно, что он специально подстроил так, чтобы его застали. Вот он рыдает ей в юбки: «Прости, жить без тебя не могу» — а вот пьяный непотребно костерит ее у нее под окнами.

— Он предал меня, — прошептала та Алеся, что плакала рядом со мной. — Он это заслужил…

Другой я наблюдал за судом. Алеся, бледная и исхудавшая, распахнув глаза смотрела на Игоря, который сухо и бесстрастно докладывал судье, что велел медсестре набрать в шприц хлорид кальция, а она перепутала склянки с раствором и набрала хлорид калия, что вызвало мгновенную остановку сердца у пациента.

— Неправда! — закричала она. — Ты сам готовил шприц!

Но ей, разумеется, никто не поверил.

Ее приговорили к каторге за непредумышленное убийство и помиловали в зале суда «в связи с юностью и искренним раскаянием».

Я смотрел на их последнюю встречу. Он — постаревший на десяток лет, совсем не похожий на блестящего красавца-наследника — и она — худая и осунувшаяся после тюрьмы.

— За что ты так со мной? — прошептала она.

— Чтобы наконец избавиться от тебя. — Он рухнул на колени и завыл: — Отпусти! Без тебя жизни нет, и с тобой не мила. На кого ни посмотрю, всё тебя вижу. Не могу я на деревенской девке жениться!

Та Алеся, что стояла рядом со мной, выдохнула:

— Я думала, это просто шутка, а приворот оказался всерьез. Я его сломала. Я.

Та, что смотрела на рыдающего мужчину, сказала:

— Возьми соли фунт, поди в баню, натри все тело, приговаривая: «Соль чиста-бела, очисти меня».

Он расхохотался — безнадежно и горько.

Я моргнул,