Ищу Деда Мороза - Любовь Перуница

безопасно для неосторожного обращения, — он делает шаг вперёд, и я инстинктивно отступаю к полкам. — Этот экземпляр, Хамелобивия Трихоцерус, в целом безобидный, но его колючки очень острые и содержит в себе галлюциногены. Ты хотела его потрогать?

— Рассмотреть! Он красивый! — моя защита звучит жалко даже в моих ушах.

Он поставил пакеты на стол и подошёл вплотную. Теперь от него пахло не только мылом, но и морозным воздухом, и… свежей выпечкой? Подняв руку и не разрывая зрительный контакт, дотягивается до нужной полки, аккуратно берет тот самый кактус и ставит его передо мной на уровне глаз.

— Пожалуйста. Рассматривай. Но не прикасайся. Это правило номер один.

Я смотрю то на кактус, то на него. Музыка льется тихим фоном, создавая сцену интимности.

— А правило номер два? — спрашиваю, загипнотизированная его близостью. — Правило номер два, — он говорит тихо, его взгляд снова падает на линию моего бедра, — касается ношения чужой одежды без разрешения. Оно карается конфискацией. — Кактуса? — шепчу, понимая, что играю в опасную и волнующую игру. — Конфискацией предмета правонарушения, — в уголке его губ дрогнула, редкая, почти невидимая улыбка. Кирилл проводит пальцами по нижней кромке футболки, как бы невзначай касаясь бедра. Скользящее прикосновение обжигает. — Но, учитывая смягчающие обстоятельства — состояние выздоравливающего пациента и его очевидный интерес к ботанике — приговор могу заменить на условный. — На какой? — дыхание перехватило. — На чай с мёдом и демонстрацию того, что я принёс. В пакетах есть кое-что, не соответствующее моей обычной диете. Но, думаю, тебе понравится.

В его глазах все ещё полыхает напряжение, что висело в воздухе с утра, и, кажется, одно неловкое движение и мы сгорим в этом пожаре.

Он отступил, разрывая магию контакта, и направился на кухню. Я смотрю на колючее чудо, принюхиваюсь и слушаю, как Кирилл достает что-то хрустящее из пакетов.

Адреналин от неловкости сменяется другим чувством более густым и горячим. Я тоже могу играть в эту игру!

Аккуратно поставив кактус на стол, иду за хозяином квартиры, чувствуя, как подол футболки едва скользит по коже. Он наливает воду в чайник.

— Кирилл. — Ммм? — Как там? — спросила я, прислонившись к дверному косяку. — На ёлке без меня удалось справиться?

— Скучно, — отрезал он просто. — Предсказуемо. Олеся нервничала и так как на неё костюм снегурки не налез, она не придумала ничего лучше, чем изображать гнома — помощникак Деда Мороза. Дети задавали вопросы, куда делась Снегурочка. Пришлось импровизировать. Сказал, что ты улетела на ледяную комету за новогодней пылью для салюта.

Я невольно улыбнулась.

— И поверили?

— Десятилетние — уже нет. Шестилетние — вроде да. Одна девочка даже дала мне с собой носовой платок, «чтобы Снегурочка утерла нос, когда замёрзнет». — Он сделал паузу. — Я его тебе передам. Он с блестками.

— Целых две ёлки… — тихо спросила я, делая шаг вперед. — Ты большой молодец! — Не страшно. Невыгодно было бы тебя будить и дергать ради этого. Я рассчитал.

Но это было не просто. Я видела это по напряжению в его челюсти. Он старается, а я тут отлеживаюсь.

— Прости, — сказала я, подходя еще ближе. Теперь между нами было не больше полуметра. — Я всё испортила. — Ты ничего не испортила, — возразил он резко. — Перестань брать на себя всю ответственность мира. Сломаешься. А от суток твоего бездействия система координат не изменится. — Какая система? — прошептала я, уже зная ответ. — Моя, — коротко бросил он. И его руки, наконец, сорвались с тормозов.

Кирилл просто закрыл оставшееся расстояние, и его ладони легли на мои бёдра, чуть ниже края футболки. Кожа под его пальцами снова вспыхнула. А тело горячее даже через ткань.

— Две ёлки я объяснял детям, куда делась Снегурочка, — горячо шепчет мне в губы — Две ёлки я ловлю себя на том, что жду твоего восторга, твоей улыбки, твоего оптимизма. Это неэффективно. Это отвлекает. Это сводит с ума. — Значит, без меня плохо? — я обвила его шею руками, вдавливая пальцы в упругие мышцы плеч. — Хуже. Бессмысленно.

Его рот нашел мой без всякой нежности, с той же жадной, накопленной за день яростью, что и когда-то в подсобке. В этот раз мы сгорали в этом поцелуе вместе.

— Кирилл… стой, — я еле выдохнула, когда его губы спустились на шею. — Торт… чай… — План питания откладывается, — рычит он в кожу у ключицы, стаскивая с себя водолазку, которая мягко шлепается на пол. — Сейчас приоритет у другого эксперимента. — Какого? — мои пальцы зарываются в его волосах, коротко остриженных и удивительно мягких. — Увидишь.

Он снял с меня футболку одним движением. Его руки, его губы, его кожа стали единственной реальностью. Джаз льется из динамиков, саксофон выводит томную, чувственную мелодию, которая идеально ложится на стук наших сердец и прерывистое дыхание.

Глава 9 — Блудливый Дед Мороз

Её кожа под моими ладонями — это горячий шёлк. Каждый стон, который вырывается у неё из горла, когда мои губы находят чувствительное место на шее, я записываю как эмпирический факт. Гипотеза подтверждается: её отсутствие в моей жизни последние двенадцать часов вызвало в моей системе критический сбой, душевный надрыв. Сейчас идёт процесс экстренной перезагрузки.

Она извивается подо мной, её пальцы впиваются в мои плечи, ноги обвивают бёдра. В её глазах нет ни капли стыда или нерешительности. Это безумно возбуждает, затрагивает давно забытые струны, на которых так давно никто не играл.

— Кирилл… — её голос срывается на полуслове, когда моя рука скользит между её ног. — Молчи, — приказываю я, и она послушно кусает губу, закатывая глаза. Это подчинение — самое порочное, что я когда-либо видел.

Мозг, отключивший рациональную часть, вдруг выдаёт логичную мысль. Декабрь. Мороз. Гололёд. Её тело дрожит, но не от холода. Нужно добавить переменную. Хочу повысить градус.

Отрываюсь от неё на секунду, тянусь к ящику тумбочки, который не открывал, кажется, сто лет. Она смотрит на меня широкими, непонимающими глазами, её грудь тяжело вздымается. — Что ты…?

Вытаскиваю маленькую чёрную коробочку, завёрнутую в плёнку. Подарок от товарищей из клуба кактусистов на тридцатилетие. Глупая шутка. «Для твоего личного кактуса, Кирилл», — приклеили записку. Я тогда фыркнул и засунул это в самый дальний угол. Как удачно, что этот дальний угол оказался сейчас так близко.

Разрываю плёнку. Достаю предмет. Он силиконовый, тёплый уже от прикосновения моих пальцев, нелепой формы — кактус без колючек, с округлой вибрирующей верхушкой, анатомически напоминающей мужской член.

Ксюша замирает, потом её губы растягиваются в медленной, хищной улыбке.