Вчерашнее возрождение - Тесса Бейли

правила, хотя нарушение одного обычно означает, что ты нарушил все три. — На периферии она могла видеть, как он отсчитывает пункты на пальцах. — Первое: никаких отношений любого рода с людьми. Второе: не отнимать человеческую жизнь. И третье…

Наконец она решила, что ее лицо потеряло достаточно розового цвета, чтобы посмотреть на него. — Да?

— Не пить из людей. — Он опустил руку на стену периметра, казалось, крепко сжимая ее. — По крайней мере, не напрямую.

Ее разум лихорадочно работал с необычным знанием: — А что, если использовать соломинку?

Напряженное выражение Джонаса уступило место изумлению. Медленно он повернулся и посмотрел в сторону побережья. — Как я мог не хотеть защитить тебя, Джинни? Как мог кто-либо? — Его подбородок упал на грудь. — Ты забавная, смелая и такая чертовски красивая, и Боже, я действительно не должен быть здесь.

Орган в ее груди раздулся и затанцевал так неожиданно, что она чуть не перевалилась через стену. — Но… я думала, ты не хочешь меня целовать.

Он двигался быстрее, чем можно было моргнуть, его образ размылся, пока внезапно ее спина не оказалась прижата к стене, а нос Джонаса — в дюйме от ее собственного. — Ты слышала, что я сказал о трех правилах? Нарушение одного ведет к нарушению всех трех. — Их губы соприкоснулись, и они оба покачнулись, пальцы переплелись в одежде друг друга. — Подумай об этом, Джинни. Я не могу смотреть на твое доверчивое лицо и объяснить это.

— Ладно… — Она потянулась мысленно, пытаясь ухватиться за нити информации, но воздушные шары улетали вместе с ними. Как она могла думать, когда его глаза пылали на нее триадой восхищения, боли и нужды? — Ты не можешь быть в отношениях со мной, потому что нарушишь правило номер три. Я думаю, верно? П-пить?

— Да, — прошипел он, опуская рот к шее Джинни и глубоко вдыхая, те сильные руки притягивали ее ближе за талию платья. — Я имел в виду то, что сказал прошлой ночью. Между тобой и всеми остальными есть разница. Как будто я уже знаю, какая ты на вкус. Я узнаю тебя. — Его губы коснулись ее пульса. — Я узнаю это, как будто это приветствует меня дома.

Если бы ее мысли не были рассыпанными крошками из-за их обжигающей близости и его тела, о Боже, его тела, она могла бы вспомнить свое раннее ощущение дежавю. О том, что доверяла ему без причины или повода, потому что знала, без сомнения, он никогда не причинит ей вреда.

Джонас поднял подбородок и прижал их лбы друг к другу. — Ты забываешь о втором правиле, Джинни.

— Никаких убийств людей, — прошептала она. — Я помню.

Сожаление прозвучало в его тоне, когда он заговорил: — Нарушишь одно — нарушишь три.

— Нет. Это звучит как что-то, что было придумано, чтобы контролировать твое поведение. Типа: «яблоко в день избавляет от доктора». Явно фермер-яблочник это придумал. Никто никогда не останавливается, чтобы подумать о происхождении… почему ты смеешься?

— Ты. — Его губы коснулись ее волос. — Ты отказываешься перестать заставлять меня смеяться. И…

— И ты не должен быть здесь.

— Это уже устаревает, не так ли? Но это правда. — Его взгляд изучал ее лицо. — Моя сила была бы «дикой картой», если бы я поддался этому. Я не могу предсказать, как я отреагирую на поцелуи с тобой — или на что-то большее, когда я едва понимаю, что ты делаешь со мной, не добавляя… большего в смесь. — Он сделал паузу. — Это необычно, Джинни.

Больше.

Это хрипло произнесенное слово заставило ее бедра захотеть раскрыться. Он прижался бы к ней, и она бы обхватила его…

— Перестань, — выдохнул он. — Ты искушаешь катастрофу.

— Может, один поцелуй?

Он рассмеялся без юмора. — На этом бы не закончилось, — сказал он густо, опираясь руками на стену по обе стороны от Джинни. — С тобой было бы либо всё, либо ничего.

Джонас бросил на нее обжигающий взгляд, и она поняла, что он имел в виду. О, она определенно поняла. Соответствующее движущееся изображение ожило в ее сознании. Джонас, грубо двигающийся поверх нее, ее юбка вокруг талии… его зубы, вонзившиеся в ее шею. Ее мысли, должно быть, отразились на лице, потому что Джонас размылся с проклятием, оставив ее почти лужицей у стены.

— Осталось всего одиннадцать часов и семнадцать минут до рассвета, — пробормотал он. — Вниз, пожалуйста, Джинни.

— Да, Красавчик, — съязвила она, прежде чем покраснеть до корней волос. Избегая его вопросительного взгляда, она проскользнула мимо него вниз по лестнице.

— Я знал, что слышал, как ты назвала меня так прошлой ночью. — Его голос был бодрым — и прямо позади нее. — У тебя есть прозвище для Гордона?

— Я не уверена, что это твое дело.

— Ты хотела, чтобы это было моим делом, иначе ты бы не заговорила о нем.

— Я была сбита с толку, когда сделала это.

Джонас издал скептический звук: — Откуда ты его знаешь?

— Я… подвергаю его благополучие риску, рассказывая тебе?

— Нет. Помни правила.

Джинни остановилась и повернулась внизу лестницы. — Правила — это практически единственное, о чем я сейчас думаю.

Он коснулся кончиком языка верхней губы. — Взаимно.

Они устроили напряженную мини-битву взглядов. — Что произойдет, когда ты найдешь человека, который угрожает мне? Ты собираешься дать им по рукам и вежливо попросить остановиться? Любое другое действие было бы против правил.

— Ты не думаешь, что я учитывал это?

— К чему ты пришел?

Он взял Джинни за запястье и направил ее в сторону ее кабинета. — Ты сменила тему с Гордона. Откуда ты его знаешь?

— Его мать — основательница моего клуба кройки и шитья. Она отдает предпочтение полиэфирной смеси.

— Чешется.

— Да, — согласилась она горячо. — И совсем не дышит.

Уголок его рта дернулся. — Значит, ты в клубе кройки и шитья. Не думаю, что ты нажила там много врагов.

— Нет… — замялась она, следуя за ним в кабинет и включая настольную лампу, заливая маленькую комнату сумеречным светом. — Никаких врагов, как таковых…

— Менее убедительно.

— Ну, я бы не сказала, что нажила и друзей. — Она провела указательным пальцем по старому краснодеревому столу своего