Связанная с ним - Аврора Белль

— Пожалуйста. Мне так жаль!

И это была правда. Да поможет мне Бог, это была правда. Я не хотела, чтобы всё так вышло.

Я не заметила, как он поранился, пока кровь не начала капать с его среднего пальца на плитку. Безразлично схватив льняную салфетку, он обернул её вокруг руки:

— Эти дети хорошие, и им пришлось нелегко. Они уже потеряли маму. Им не нужна была травма — видеть, как их папа едва не умирает у них на глазах. А ты... — он посмотрел на меня с такой ненавистью, что это ощущалось как физический удар. — Ты мерзкая маленькая сука. Ты забрала у меня сегодня больше, чем я когда-либо позволял кому-либо забирать. Я был настолько очарован тобой, что не видел угрозы, а должен был. Ты преподала мне урок сегодня. Твоя ядовитая красота — это оружие, на которое я больше не попадусь.

Я опустила подбородок и молча плакала. Мое сердце болело, словно разрываясь на части, которые невозможно восстановить. Хуже стало, когда он добавил бесстрастно:

— Ты опозорила меня сегодня. Сделала посмешищем. Люди умирали за меньшее. Только из-за твоего нежного возраста, из-за твоего детского наивного поведения я сохранил тебе жизнь. Но я дам тебе обещание прямо сейчас. В следующий раз, когда ты облажаешься, я не буду тебя ранить. — Его выражение осталось непроницаемым. — Я вырежу всю твою семью и заставлю тебя смотреть. Думаешь, я блефую? Попробуй, topolina.

Я подняла на него свои слезящиеся глаза и увидела лишь холод.

— А теперь. Я иду в душ, чтобы смыть с себя всё, что к тебе относится, потом я выкурю сигарету, чтобы унять боль, а после этого позвоню отцу, чтобы узнать, как дети. А ты, Виттория Скала, свободна делать всё, что черт возьми хочешь, пока ты находишься в этом номере и держишься от меня подальше.

Глава 6

Злая маленькая мышка

Этторе

Я стоял обнаженный, с меня стекала вода, перед раковиной в ванной. Вокруг вились клубы пара, затуманивая зеркало. Сердце колотилось в груди, пока я не сводил тяжелого взгляда с незаживающей пулевой раны прямо над грудиной. Я поднял руку и ощупал покрасневшую область вокруг, шипя сквозь зубы, когда задел особенно чувствительное место.

Сантиметром ниже.

Кровь в моих венах словно превратилась в лед.

Будь рана всего на дюйм ниже — и ничто бы меня не спасло.

Я сжал челюсти так сильно, что запульсировало в висках. Я видел, как в такт учащенному сердцебиению дергается жилка на горле. Глаза вспыхнули, когда в сознании пронеслась мысль о том, что могло бы случиться.

Губы искривились в отвращении при мысли о ней, плачущей в соседней комнате. Её слезы не трогали меня: несмотря на случившееся сегодня, я не был глупым человеком. Она плакала не от искреннего раскаяния. Она плакала, потому что её отвратительный план провалился, и теперь ей, как взрослой, приходится сталкиваться с последствиями.

— Злая маленькая мышка.

Покачав головой, я схватил полотенце с полки и вытерся. Я старался не мочить рану, но избежать случайных капель воды было невозможно. Мои движения стали осторожными, когда я провел по ране, но даже от легкого касания меня пронзила острая боль. С раздражением я заметил, как между скобами, стягивающими края, появилась капля крови. Одна капля быстро превратилась в две, а затем тонкая струйка поползла вниз по моему телу. В этот невероятно утомительный день это было всё, что я мог вынести.

Я горько рассмеялся, качая головой и прижимая полотенце к сочащемуся порезу.

— О-о, ну ты и мерзкая дрянь.

Конечно, мне на шею повесили «бомбу замедленного действия».

До сегодняшнего дня я не знал Витторию Веро. К несчастью, у меня было сомнительное удовольствие неоднократно общаться с её сестрой Винченцой. Корни наших семей переплелись глубоко. Это было нечто большее, чем просто солидное партнерство. Дружба моего отца с Ренато Веро длилась десятилетиями, и когда его убили, Винченца и Виттория остались сиротами. Они были не единственными, кто ощутил эту потерю. Если бы я не знал своего отца так хорошо, было бы самонадеянно полагать, что смерть Ренато стала причиной его досрочного ухода из нашего бизнеса. Я никогда не спрашивал об этом напрямую, но после той трагедии отца окутала тяжелая печаль. С тех пор он стал другим.

Именно отец предложил мне взять в жены одну из сестер Веро.

Я не потрудился скрыть своего пренебрежения к этой идее. Я уже был женат однажды. Отцу потребовались месяцы мягких уговоров, чтобы склонить меня на свою сторону. Он называл это искуплением. Я не считал, что для искупления нужны столь радикальные меры — если честно, я вообще не считал, что искупление требуется, — но вот я здесь, венчанный перед Богом с двадцатиоднолетней сумасшедшей.

— Надо было предвидеть, — пробормотал я себе под нос, разочарованный в самом себе.

Да. Надо было. Но в тот момент, когда я увидел её, я ослеп. Я не мог видеть ничего, кроме её красоты. В ней было что-то особенное. Её вечно широко распахнутые оленьи глаза были самого красивого оттенка карего цвета, который я когда-либо видел. Волосы — длинные и густые, ниспадающие волнами на хрупкую линию спины. Она была маленькой, но мягкой. У неё были бедра, а задница — полная, но упругая. Я не мог оторвать от неё рук, пока она терлась своей горячей, влажной киской о мой член, стремясь к разрядке.

Именно тогда я вспомнил, что она была девственницей, и взял её слишком грубо. Возможно, я должен был чувствовать вину. Нормальный мужчина, может, и почувствовал бы.

Я — нет.

Мысль о том, чтобы взять её снова, заставив страдать, превратила мой полувялый член в полустоячий. Я был её мужем. Она принадлежала мне. Не более чем живая игрушка для мужских забав.

Я мог бы выйти из этой комнаты, заставить её встать на колени, приказать открыть рот и вогнать свой член ей прямо в горло. Мог бы схватить за руку, перегнуть через подлокотник дивана, плюнуть на её вторую, нетронутую дырочку и войти туда, не заботясь о том, приятно ей или нет. Я мог бы брать её снова и снова, трахать до красноты, скручивать в самые унизительные позы, кусать её гладкую кожу, пока она не покроется синяками, как и мое уязвленное эго,