Исступление - Мег Смиттерман

Я приседаю рядом с ближайшим ягненком, протягивая руку. Он тычется мягким носом мне в ладонь, фыркая в поисках еды. Когда я поднимаю руку, чтобы погладить его по макушке, он только тянется вверх, выпрашивая ласку. Ягненок по-настоящему ручной и жаждет прикосновений. Это создание кажется слишком милым, чтобы находиться здесь, на этой отдаленной планете.

— И как только такое прелестное создание вроде тебя умудрилось эволюционировать в таком суровом мире? — бормочу я, смеясь, когда он скребет меня одним из своих раздвоенных копыт, согнув длинную ногу под таким углом, который был бы невозможен для земного млекопитающего.

— Этот мир не суров для тех, кто служит нашему богу, — тихо произносит Ирена у меня за спиной. — И для тех, кто служит нам.

Внутри всё обрывается. Я и забыла, что ягнят разводят на мясо. Что вчера вечером я съела одного из них. Я чешу ягненка за ушами, пока Ирена рассказывает мне об их рационе: как они питаются дикой травой и кустарниками, как они безгранично доверяют сестрам и охотно отдают свое молоко и свою плоть. Словно, они только для этого и были рождены. Мой желудок сворачивается в узел.

У меня возникает безумное желание схватить ягненка на руки и сбежать с ним обратно в цивилизацию, где я буду оберегать его вечно.

— Кажется, это несправедливо, — говорю я, целуя ягненка в макушку.

Ирена бросает на меня взгляд.

— Что именно?

— То, что у них нет выбора в этом вопросе. Что их единственное предназначение — это... — Я неопределенно машу рукой.

Ирена внезапно приседает рядом со мной, берет мою руку в свою и крепко сжимает. Ее глаза светятся, как обычно, непролитыми слезами. Ее слова звучат резко, почти гортанно в своем произношении.

— Скажите мне, Мидония. А у кого в этом мире есть выбор?

Я вырываю свою руку. Мне хочется возразить, воскликнуть, что у меня он есть. И у нее тоже. Но я думаю о Старой Земле: половина скована вечной мерзлотой, другая половина перенаселена и поражена болезнями. Я вспоминаю свою жизнь, свою дерьмовую квартирку-студию, множество прекрасных жизней, которые мне просто недоступны. Думаю обо всем том, что мне никогда не будет позволено сделать, о жизнях, которые мне никогда не будет позволено прожить.

— У вас он есть? — продолжает Ирена, и ее голос смягчается. — У меня? У кого-либо? Или мы признаем, что каждая жизнь наделена смыслом, пропитана исключительным предназначением, даже если это предназначение лишено смысла?

— Я не верю в судьбу, если вы об этом.

— Не судьба. Что-то более могущественное.

Я отворачиваюсь, чувствуя себя не в своей тарелке. Не думаю, что мы всё еще говорим о ягнятах. Я бы хотела ответить чем-нибудь резким, какой-нибудь философской идеей, оптимистичной системой убеждений, основанной на свободе выбора. Но у меня есть лишь тот путь, который я выбрала, и кровь, которая навсегда запятнает мои следы, поэтому я молчу.

8

Вернувшись в деревню, Ирена оставляет меня тоскливо пялиться на свой корабль. Я оставила попытки взломать его силой. Оставила попытки переодеться во что-то более подходящее. Я подумываю спросить сестру Кейденс, как долго обычно длятся эти солнечные вспышки и есть ли способ за ними следить, но передумываю. Откуда сестре Кейденс знать, сколько продлятся солнечные бури? Есть один весьма надежный способ определить, когда они закончатся: мой корабль снова заработает.

Я чувствую на себе взгляды, пока бесцельно брожу по деревне. Острые взгляды. Любопытные взгляды. Я слышу шепот, доносящийся мне вслед. Сестры, кажется, очарованы мной; их взгляды преследуют меня, куда бы я ни пошла, хотя они не делают никаких попыток завязать разговор.

Должно быть, они задаются вопросами о внешнем мире. Многие из этих женщин находятся здесь десятилетиями и могут ничего не знать о войнах, голоде и политических маневрах остального человечества. Я для них в новинку.

Их взгляды преследуют меня, как нежеланная тень, и, помимо своей воли, я чувствую всепоглощающее желание сбежать. Спрятаться где-нибудь, где они меня не найдут, куда за мной не последуют. В месте, которое тянет за собой мое подсознание, шепча мое имя в тишине.

МИДОНИЯ.

Когда звонит колокол к вечерней трапезе, я нахожусь в своей хижине, упершись локтями в подоконник. Ставни распахнуты настежь, и я смотрю вверх, на густо поросший лесом склон горы. Туман клубится и плывет. Невозможно разглядеть то, что, как я знаю, там находится. Но как только затихает последний удар колокола, облака расступаются, и я вижу их: зазубренные края руин, выступающие из тумана.

Ирена несомненно будет здесь с минуты на минуту, горя желанием согнать меня в трапезную, горя желанием подвергнуть меня очередному раунду поклонения. От одной этой мысли у меня жжет в горле, а глаза щиплет от непролитых слез. Я не вынесу этих воспоминаний снова, этого запаха смерти, такого яркого, словно я заново переживаю тот день.

Но я не могу перестать думать о том, как он явился мне во время поклонения, о его руках, слишком реальных в этой жаре, о его голосе, плывущем в моем сознании, словно фантом. Я ненавижу то, что поддаюсь этому. Что хочу увидеть его снова. Что, хотя его присутствие в моей комнате прошлой ночью лишило меня опоры, оно также разожгло глубоко внутри огонь, который требует, чтобы его поддерживали.

Я не вынесу этих молитв снова.

Но я хочу его увидеть.

Эта мысль, внезапная истина, хватает меня за затылок и крепко держит: я иду к руинам.

Я выбегаю за дверь прежде, чем успеваю как следует всё обдумать. И пока сестры тянутся к трапезной, я ускользаю в тени сгущающихся сумерек, к деревьям и вверх.

Тропинка, ведущая в темнеющий лес. Я натыкаюсь на нее позади колокольни. Держась в тени, я жмусь к стенам зданий, пока благополучно не выбираюсь из деревни и меня не поглощают деревья. Тропинка узкая, неровная, и по ней трудно идти. Скорее всего, она была протоптана частыми проходами какого-то мелкого зверья, возможно, ягнят.

Я пробираюсь по тропе, не освещаемой ничем, кроме бледных остатков дня. Присутствие моей тени в голове становится громче, его голос — низкий гул, почти мурлыканье, и я знаю, что нахожусь на правильном пути.

Тропа резко изгибается, огибая склон, зигзагом уходя вверх. Мое белое платье цепляется за дерево, когда я прохожу мимо. Я расшвыриваю сосновые шишки с пути, вслушиваясь в их стук, пока они круто катятся вниз. Один раз, в просвете между деревьями, я останавливаюсь, чтобы посмотреть на деревню. Отсюда она похожа на россыпь игрушек, детскую диораму.