Приключения Эллисон в Подземном королевстве - Кейтлин Морган Стунич

Ти, когда он направляется в ванную и останавливается. От вида татуировок на его спине у меня перехватывает дыхание. Перья выглядят так реалистично, что кажется, будто я могу протянуть руку и дотронуться до них, почувствовать мягкий пух под кончиками пальцев… А эти цепи? Мне приходится несколько раз моргнуть, чтобы убедить уставшие глаза, что они не блестят в слабом утреннем свете, проникающем в комнату. Он струится сквозь грязное окно и подсвечивает пылинки, парящие в воздухе, словно феи.

— У тебя было чаепитие, — говорит он, закатывая глаза, заходит в ванную и с грохотом захлопывает за собой дверь. Я стискиваю зубы, потому что это уже слишком грубо. Свесив ноги с кровати, я вижу, что кто-то снял с меня ботинки прошлой ночью.

Им повезло, что они больше ничего не сняли.

Я подхожу к массивной деревянной двери в ванную, стараясь не слишком разглядывать обветшалую комнату. Несколько раз стучу кулаком по двери, а затем скрещиваю руки на груди и облизываю пересохшие губы. Губы потрескались, а голова кружится так, будто я выпила подряд дюжину рюмок текилы и вырубилась. И не спрашивайте, каково это — спать в окровавленной одежде.

— Неделю или, может, две, в зависимости от обстоятельств.

Если мне придется пробыть в Подземном королевстве так долго, мне очень понадобится чистая одежда. Одной ночи в одежде, пропитанной кровью Брэндона, было более чем достаточно.

— Я не знаю, что это за гребаное чаепитие… — начинаю кричать я, и тут Ти рывком распахивает дверь, а узел на его полотенце развязывается, и черная ткань падает на пол к его ногам. Он твердый как камень и дрожит — и он, и его член.

— У вас Наверху нет чая? — спрашивает он меня, и я на секунду задумываюсь, почему то место называют Верхним миром. Но потом вспоминаю, что это Подземное королевство… и что я провалилась в дыру, чтобы попасть сюда… Я трясу головой, чтобы прийти в себя, и делаю глубокий вдох, стараясь сохранять спокойствие и не смотреть на член, который сейчас направлен мне в лицо.

— Такого чая нет… — я замолкаю, вспоминая обрывки вчерашнего вечера: как Ди посасывал мои пальцы, как мы медленно танцевали, как… ну, на самом деле я почти ничего не помню после этого. — Дома чай — это просто кипяченая вода с какими-нибудь растениями, иногда со сливками и сахаром.

Я шумно выдыхаю, а Ти вздыхает и наклоняется, чтобы поднять полотенце и прикрыть причинное место, после чего поднимается на ноги. Я замечаю, что он застелил пол полотенцами, как будто боится прикасаться к чему-то в этой грязной ванной.

Не могу его винить.

Я бы и сама не была уверен, что стала бы там мыться.

— Ты не смешиваешь чай, — медленно произносит он, словно только что это понял. Он тихо ругается и бросает яростный взгляд на брата, а позади меня раздается стон. — Если бы я знал, то ни за что бы… ну, черт, я бы тогда тебя предупредил.

— Не смешиваю чай? — Я поднимаю обе светлые брови. — Да, он был напичкан наркотиками.

Ти вздыхает. Его черные волосы с фиолетовыми прядями торчат во все стороны, мокрые и колючие, и это… ну, в общем, мило. Если бы он был парнем из моей школы, я бы точно с ним замутила, несмотря на его характер. Да кого я обманываю? Скорее всего, меня бы это в нем и привлекло.

У меня проблема: меня тянет к придуркам…

Мой последний парень…

Нет. Не-а. Не хочу об этом, не сегодня.

— Чай здесь — это наркотик, — объясняет близнец с фиолетовыми волосами, глядя на меня чуть менее злобным, чем обычно, взглядом. — Его смешивают с самого начала, чтобы придать ему определённые свойства. Я уже и не помню, когда в последний раз пил обычный чай. — Он замолкает и смотрит прямо на меня своими фиалковыми глазами, которые переливаются под длинными тёмными ресницами. — Может, вообще никогда. Люди перестали пить обычный чай после Разлома.

Я потираю, лоб и оглядываюсь через плечо. Ди свешивает ноги с кровати и стонет, его сине-черные крылья на спине поблескивают в лучах света. Интересно, что это за символ? Ну, помимо очевидного — вы рабы, вы больше не будете вольными птицами, — это я улавливаю. Но почему именно ангельские крылья и цепи?

Сомневаюсь, что когда-нибудь почувствую себя достаточно комфортно с этой парочкой чудаков, чтобы спросить.

— Я запомню, — говорю я, отступая на шаг и внезапно осознавая, насколько жарким стал воздух между нами и как сильно от Ти пахнет мылом. Это опьяняет — этот теплый, влажный мускулистый бог, пахнущий шампунем и мылом…

Боже.

Я оборачиваюсь и смотрю на Ди, который наклоняется и опускает голову между колен. Если бы я не видела искреннего беспокойства на лице Ти, то могла бы подумать, что они сделали это нарочно.

— Где я могу взять новую одежду? — спрашиваю я, и Ди поднимает голову. Он бледен, но его губы слегка изгибаются в порочной улыбке.

— Мы всегда можем попросить Лори одолжить немного? — говорит он, вставая и кряхтя, как будто это усилие выше его сил. Интересно, допил ли он вчера вечером то, что оставалось в чашке Ти? Последнее, что я помню, — как падаю на танцполе. — Но в остальном — нет. Мы в глуши, то есть так далеко от цивилизации, как только можно.

Я закатываю глаза, потому что у меня нет настроения разгадывать загадки и играть в игры, и направляюсь прямиком к двери.

Если Ди думает, что я побоюсь попросить у ворчливой пиратки сменную одежду, то он никогда не спал в платье, пропитанном кровью его возлюбленной.

***

Лодка, на которой мы плывём по реке, называется «Долгая история», а команда — это разношёрстный сброд, по сравнению с которым близнецы кажутся нормальными. Лори, похоже, наименее безумна из всех, и она одолжила мне чёрные бриджи, бледно-голубую крестьянскую блузу и чистое нижнее бельё. Я минут пятнадцать пыталась понять, как натянуть это бельё, но тут Лори ворвалась в ванную, не обращая внимания на мои возмущённые крики, и зашнуровала на мне белый корсет со скрытыми карманами для ножей.

Черт, она даже ножи мне достала.

Я оставила цилиндр на голове, красный пояс-корсет и свои ботинки, но, по крайней мере, на моем платье больше нет Брэндона Кармайкла.

— Ты что, совсем тупой? — кричит капитан — здоровенный детина по имени Додо, стоя на причале и наблюдая, как несколько матросов заносят на борт «Долгой истории» большие ящики. — Мне что, за всех, блядь, делать? — рычит он, пока я стою на