Любовь вне контракта - Tina Blad

— А ты дерзкая, — хмыкнул он наконец, медленно приходя в себя и всё ещё не отпуская мою талию. Его голос звучал ниже обычного, с лёгкой, хрипловатой ноткой. И только сейчас до меня дошло... а как, собственно, я оказалась на его коленях?!

— А ты неплохо целуешься для зеленоглазого, — вернула я ему сомнительный комплимент и мило, невинно улыбнулась прямо в возмущённый, пылающий негодованием взгляд этих самых зелёных глаз.

— Нарываешься, — рыкнул мужчина, и в его голосе послышалась низкая, вибрирующая угроза. А мне вдруг стало до колик смешно, истерически весело от всей этой абсурдной, неправильной ситуации.

— И что ты сделаешь? — я сделала испуганные, круглые глаза, прижав ладони к груди в притворном ужасе, хотя сама едва сдерживала рвущийся наружу смех. — Поцелуешь меня?

Он осёкся на полуслове, замер на мгновение, переваривая мою дерзость, а потом неожиданно рассмеялся сам — низко, раскатисто, запрокинув голову.

— Это какой-то неправильный фиктивный брак, — выдавил он сквозь смех. — Всё идёт совершенно не по плану.

Я не успела ответить — карета остановилась, и внутри повисла та самая напряжённая тишина, которая бывает перед бурей. Я выдохнула, поправила воротник пальто и шагнула наружу, чувствуя, как ноги слегка дрожат от волнения. Холодный воздух ударил в лицо, отрезвляя, но не до конца.

Муж вышел следом, бесшумно и плавно, как всегда, и коротко кивнул мне, не говоря ни слова. Взял под локоть — уверенно, но без лишней фамильярности, будто мы делали это тысячу раз. И от этого простого жеста мне стало чуть спокойнее.

Наш дом стоял в ряду таких же неприметных зданий, чуть выделяясь новой черепицей и облупившейся краской на ставнях. Двухэтажный, небогатый, но ухоженный снаружи, как маска, за которой скрывался вечный хаос. Моя комната была на втором этаже, рядом с братом и сестрой — их отделяла от меня только тонкая деревянная перегородка, сквозь которую по ночам было слышно, как они дышат во сне.

Глава 8. Разлука с родными

Я замерла у двери на мгновение, собираясь с духом, и постучала. Открыли почти сразу. Мама. Она стояла на пороге, худая, высокая, с острыми скулами и бледным лицом, обрамлённым тёмными, гладко зачёсанными волосами. На мгновение её глаза расширились, готовые разразиться привычной бурей, но она заметила мужчину за моим плечом — и замерла. Её взгляд скользнул по его фигуре, по пальто, по спокойному, уверенному лицу, и она сжала губы в тонкую нить.

— Явилась, — процедила она сквозь зубы, и в голосе её звенел лёд. Мама всегда умела одним словом заставить съёжиться, даже отца, который, при всей своей внешней суровости, побаивался её холодного взгляда. — Проходи...те.

Внутри было грязно. Всегда так, если не ждали гостей. На полу валялись чьи-то вещи, скомканная одежда, старые газеты, на подоконнике — чашки с засохшим кофе. Посередине гостиной на диване с продавленными подушками сидел отец, держа в руках газету — старую, уже прочитанную, но он продолжал в неё утыкаться, делая вид, что не заметил нашего прихода. Был он коренастым, с уже заметным брюшком и густыми, кустистыми бровями, которые он принципиально отказывался выщипывать, словно это было единственное его маленькое непослушание в доме. На сотрудников и на меня он мог сорваться с лёгкостью, но при маме всегда прикусывал язык. На младших он даже голос не повышал — мама не позволяла.

Я переступила порог, чувствуя привычный, липкий запах дома, смесь старого дерева, табака и многодневной пыли.

— Привет, мам, — сказала я ровно, стараясь, чтобы голос не дрогнул.

Отец медленно сложил газету — его любимый жест, означающий, что разговор будет тяжёлым. Края бумаги хрустнули в его пальцах, и он поднял на меня тяжёлый, исподлобья взгляд.

— Где была? — спросил он глухо, и в голосе не было никакого любопытства, только глухое, привычное недовольство.

— Замуж выходила, — пожала я плечами, стараясь говорить буднично, будто речь шла о походе в лавку за хлебом.

Тишина повисла в комнате, густая, почти осязаемая. Мама застыла у двери, отец перестал дышать. Я видела, как медленно, словно в замедленной съёмке, вытягиваются их лица — сначала недоумение, потом неверие, потом что-то более тёмное, похожее на гнев.

— Не могла, — усмехнулся отец, и в этой усмешке было столько презрения, что у меня внутри что-то сжалось. — Ты должна была выйти за графа Блэра.

Я выдержала паузу, чувствуя, как пальцы мужа слегка сжали мой локоть, придавая сил, и чётко, разделяя каждое слово, произнесла:

— Позвольте представить моего мужа — графа Николаса Блэра.

Эффект превзошёл все ожидания. Глаза отца округлились, газета выпала из рук и бесшумно спланировала на пол. Мама, стоявшая до этого неподвижно, как изваяние, вздрогнула, и её бледное лицо налилось сначала красным, потом снова побледнело. Она открыла рот, но слов не нашла.

А Ник, мой невозможный фиктивный муж, шагнул вперёд, мягко, но уверенно, и, чуть склонив голову, произнёс с идеально вежливой, но до зубовного скрежета издевательской интонацией:

— Рад познакомиться с родителями своей обожаемой супруги. Я пришёл, чтобы помочь забрать её вещи. — Он выдержал паузу, обводя комнату взглядом, и добавил с лёгкой, почти незаметной усмешкой: — Вижу, гостей вы не ждали.

— Кэсс, ты должна была выйти за другого Блэра... — голос матери начал наливаться привычным, ледяным гневом, но я не стала дослушивать. Схватив мужа за руку, я буквально протащила его мимо неё, игнорируя крики, что летели нам в спину, и глухой, звериный рык отца, донёсшийся из гостиной.

— Пойдём быстрее, — взмолилась я почти шёпотом, взбегая по скрипучей лестнице.

Вот она, моя дверь. Моя комната. Я толкнула её и замерла на пороге, чувствуя, как внутри разливается странная, тягучая горечь. Удивительно, как быстро родные стены стали чужими. Здесь всё было по-прежнему: единственный шкаф, куда я с трудом втискивала свои скромные вещи; полка, которую я сама прибила над столом, с ровными рядами книг в потёртых переплётах; на столе — аккуратные стопки тетрадей с конспектами, исписанные мелким, старательным почерком. Всё дышало прошлым, но я чувствовала себя здесь гостьей.

— Ты точно им родная? — тихо пошутил Ник, окидывая взглядом крошечное пространство, такое уютное в своей бедности и контрастирующее с тем хаосом, что царил внизу.

Он поднял руку, и лёгкое, почти невесомое заклинание пронеслось по комнате, собирая вещи в аккуратные стопки и отправляя их через распахнутое окно прямо в карету. Книги, тетради, одежда — всё улетало, таяло на ветру, и я смотрела на это с каким-то щемящим, горьким облегчением.

В дверях нарисовалась мама. Её лицо, обычно бледное и невозмутимое, раскраснелось, в глазах метались