Её монстры. Её корона - Холли Райан

понимает такой человек, как он. Заимствованная маска. Отпечаток ладони мертвеца. Идеальное прикрытие: серийный убийца, который всё ещё терроризирует город, забирает ещё одну жертву, и разве не трагично, что среди них оказалась собственная жена шерифа?

Я торопливо покидаю место преступления, дав Миллеру строгие указания удерживать сцену.

— Я удержу, и я… я уже позвонил Винсенту, — говорит он.

Я резко киваю и ухожу.

Когда добираюсь до участка, Винсент сидит в комнате отдыха, окружённый помощниками шерифа. Поскольку он отстранён, на нём гражданская одежда, но его отстранение и обвинения против него, должно быть, ничего не значат для тех, кто кружит вокруг него, как вокруг Бога.

Он сидит на пластиковом стуле, локти на коленях, лицо в ладонях. Поза опустошённости. Двое помощников держат руки у него на плечах. Кто-то принёс ему бутылку воды, она стоит нетронутой на столе рядом с коробкой салфеток.

Он поднимает взгляд, когда я вхожу, его глаза красные. Челюсть сжата с той особой напряжённостью человека, который держит себя в руках одной лишь силой воли.

Это лучшее представление, которое я когда-либо видел.

— Эдди, — его голос ломается на моём имени. — Я только что услышал новости. Эвелин. Это был Алый Палач?

— Мы всё ещё обрабатываем место преступления, — мой голос ровный, нейтральный, тот профессиональный тон, которым я пользовался годами и который теперь служит цели, которой я никогда не ожидал. — Соболезную вашей утрате, шериф.

Он кивает, и по его лицу текут настоящие слёзы.

Помощники неловко переминаются, стена синего сочувствия.

— Я буду держать вас в курсе, — говорю я ему.

— Алый Палач, — говорит он, поднимая взгляд. — Это должен быть он. Вы должны его найти.

Его глаза встречаются с моими, и на долю секунды, настолько короткую, что я мог бы счесть это воображением, если бы не искал именно этого, за горем что-то шевелится. Что-то холодное. Что-то расчётливое. Хищник проверяет, поверили ли в ловушку.

Затем это исчезает, сменяясь сломленным мужем, скорбящим вдовцом, трагическим шерифом, который требует сочувствия.

Я выхожу из участка и сажусь в машину, чтобы всё переварить.

Атмосфера меняется, сочувствие стягивается вокруг Винсента, как защитная мембрана. К полудню завтрашнего дня история уже будет закреплена: жена отстранённого шерифа, убита серийным убийцей, терроризирующим их город, пока департамент был слишком занят расследованием «безосновательных» обвинений, чтобы защитить её. Люди смягчат своё мнение о нём.

Посмотрите, как он горюет по жене! Он не может быть таким уж плохим. Может, закон должен быть к нему мягче, даже если его и обвиняют во всяких ужасных вещах.

Винсент станет трагическим героем. Начнутся бдения. Пожертвования польются рекой. Возмущение против него испарится в жаре общественного сочувствия.

Он убил свою жену и превратил её смерть в броню.

И я не могу это доказать. Пока нет. Не с тем, что у меня есть. Несоответствия в постановке убедительны для эксперта, но для присяжных это косвенные улики. Отсутствие анатомической точности в разрезах указывает на неспециалиста, но «указывает» не значит «доказывает».

Мне нужно больше. Мне нужно, чтобы он оступился. Мне нужно, чтобы он сказал что-то, сделал что-то, выдал что-то, что нельзя будет списать на горе, совпадение или правдоподобное отрицание, которое он всю карьеру доводил до совершенства.

Мне нужно позвонить Сере. И мне нужно её увидеть, но сначала я заезжаю в «Burger King» и заказываю достаточно на троих, поскольку Дьяволы не едят.

Когда я звоню ей с одноразового телефона, она отвечает на втором гудке.

— Эвелин Хэрроу мертва. Убита. Всё поставлено так, чтобы выглядело как дело Алого Палача.

— В смысле, блядь, Эдди?! — шипит она. — Поставлено как?

— Отпечаток ладони был слишком большим. Разрезы неправильные. Лак верный, но нанесение неправильное. Неправильный профиль жертвы. Это был кто-то с доступом к материалам дела и очень веской причиной желать смерти своей жене до того, как она успеет рассказать адвокату по разводам то, что знает.

Молчание, но я практически слышу, как крутятся шестерёнки, как выстраиваются связи, как архитектура её плана мести перестраивается вокруг этой новой переменной.

Я сворачиваю на свою улицу. Мой дом, трёхэтажка без лифта, стоит в конце Бёрч-стрит, из тех мест, которые привлекают одиноких специалистов и разведённых мужчин, которым никогда не было дела до эстетики. В этот час парковка забита. Я въезжаю на своё обычное место, глушу двигатель и какое-то мгновение сижу. У кого-то в здании басы грохочут слишком громко для такого времени ночи.

— Он носит её как щит, — наконец говорит она.

— Или как корону. Департамент уже смыкает вокруг него ряды. У меня странное чувство, что город сделает то же самое. К завтрашнему дню он может стать неприкасаемым.

— Он всегда был неприкасаемым, — её голос твердеет. — В этом и весь его смысл. Это то, что он делает. Он превращает себя в то, что нельзя ставить под сомнение, нельзя обвинять, нельзя трогать.

— Знаю. Нам просто нужны доказательства, которые укажут в его сторону. У него есть мотив, средства, возможность и жена, которая подала на развод и знала вещи, которые такой человек, как Винсент, не мог позволить произнести под присягой.

— Возвращайся домой, — говорит она.

— Я вернусь, но мне нужно заехать…

На краю моего зрения движется тень.

Не та живая, разумная тьма, которая дышит, смотрит и знает моё имя, а другая. Человеческая. Та, что означает, что кто-то стоит в узком переулке между моим домом и соседней прачечной, частично скрытый мусорным контейнером, и только что перенёс вес с ноги на ногу.

Я тянусь к табельному оружию.

Звук достигает меня раньше боли: приглушённый треск, глухой, но отчётливый, тот самый плоский лай пули, проходящей через глушитель. Окно со стороны водителя взрывается внутрь. Стекло осыпает моё лицо, шею, руки. Что-то пробивает левое плечо с такой силой, что швыряет меня боком на центральную консоль, удар настолько внезапный и полный, что на одно сюрреалистичное мгновение мне кажется, будто меня сбила машина.

Мой разум отключается, но я всё равно осознаю всё: запах меди, то, как разбитое стекло ловит свет уличного фонаря, влажный жар, растекающийся по руке и груди, одноразовый телефон, выскальзывающий из ладони, и голос Серы, зовущий меня по имени.

Второй выстрел попадает в подголовник там, где полсекунды назад был мой череп. Я уже падаю вбок, не по своей воле, а под действием гравитации и внезапной неспособности держаться прямо. Я нахожу дверную ручку и тяну. Дверь распахивается, и я вываливаюсь на асфальт, жёстко приземляясь на бок, удар выбивает воздух из лёгких хриплым звуком со вкусом крови.

Парковка очень яркая. Асфальт холодный и мокрый под моей