Её монстры. Её корона - Холли Райан

После того как мы собираем ещё припасы из сарая за домом, мы принимаемся за работу.

Я держу деревянные листы на месте, пока он вкручивает шурупы с обеих сторон каждой рамы. Дрель визжит с каждым шурупом, пронзительным скулежом, от которого сводит зубы, но фанера держится. Это некрасиво. И даже не особенно надёжно против кого-то с ломом и мотивацией. Но это лучше, чем брезент и клейкая лента.

И это служит лежачим полицейским. Лежачие полицейские покупают секунды, а секунды сейчас — валюта выживания.

Я сажусь на кухонный пол, спиной к сплошной стене. Джеймс садится рядом, достаточно близко, чтобы наши плечи соприкасались, его обёрнутая тенями рука лежит на моём бедре. Пистолет у меня на коленях. Нож — в сапоге.

— Он его найдёт, — говорит Джеймс.

Тогда почему это занимает так много времени?

Я прислушиваюсь к тому, чего не могу услышать, — к пульсу моей связи с Папочкой, растянутой через расстояние, которое нас разделяет. Он там, снаружи. Ищет. Огромная, голодная тьма, которая решила вернуться в свою клетку, потому что в ней была я, теперь рвёт ночь на части, чтобы найти мужчину, который защищает меня своим разумом.

— Сколько времени ушло на то, чтобы исцелить тебя, Джеймс? — тихо спрашиваю я.

— Не знаю, — голос Джеймса тихий, без той игривой певучести или опасного мурлыканья, к которым я привыкла. — Думаю, довольно долго.

— Эдди держал меня в больнице, — говорю я. — Он снял лак с моих рук.

Челюсть Джеймса дёргается, кадык ходит вверх-вниз.

— Если Эдди умрёт, — говорю я, голос становится чем-то, чего я не узнаю: ровным, холодным и наполненным тенями, — я сожгу этот город дотла. Я начну с дома Винсента и закончу его костями, и я не остановлюсь, и меня не остановят, и всё, что останется от меня, когда всё закончится, не будет стоить спасения.

Джеймс смотрит на меня. Угольки в его глазах горят ровно, два тлеющих огонька во тьме.

— Айе, — просто говорит он. — А я подам тебе спичку.

— Это то же чувство, что было у меня, когда я думала, что ты мёртв, Джеймс, — шепчу я. — И когда снова и снова смотрела видео, где Алый Палач тебя пытает.

— Знаю, — он сжимает моё бедро.

— Прости, — эти слова такие пустые по сравнению с тем, что я чувствую на самом деле.

— Не извиняйся. Ты ни разу не сделала ничего плохого, — он проводит пальцами по моей щеке.

Я выдыхаю лишённый веселья смешок. Я сделала предостаточно плохого.

Тени Джеймса пульсируют в такт моему сердцебиению, а может, моё пульсирует в такт его. Теперь мы связаны, оба привязаны к одной и той же тьме, и в тишине этого заколоченного дома я чувствую, как нить между нами гудит общим страхом.

— Когда я был мелким, — говорит Джеймс, — и папаша был в ярости, я прятался в шкафу под лестницей. В двери была щель, достаточно широкая, чтобы смотреть сквозь неё. Я видел, как мимо проходят его ботинки. Туда-сюда, туда-сюда. И думал: если я просто буду достаточно тихим, если просто буду достаточно неподвижным, может, он забудет, что я существую.

Он замолкает. Тени вокруг его рук темнеют.

— Он никогда не забывал. Но ожидание всегда было хуже побоев. У побоев был конец. У ожидания — нет, но я буду ждать с тобой столько, сколько потребуется.

У меня болит грудь. Холодный огонь внутри меня тускнеет до чего-то более тёплого, до чего-то, что болит иначе. Я прижимаюсь к нему ближе, а он обнимает меня за плечи и держит.

Мы сидим в темноте и ждём, когда папочка принесёт наш Разум домой.

Но Джеймс прав. Ожидание хуже. Ожидание — это отдельный вид насилия. Оно не режет, не оставляет синяков и не ломает кости. Оно просто садится тебе на грудь и давит, медленно и терпеливо, сжимая лёгкие, пока каждая секунда не становится годом, а тишина между ударами сердца не растягивается в пустоту, достаточно широкую, чтобы потерять в ней себя.

Но мы не можем делать ничего, кроме как ждать.

ГЛАВА 2

АЗРАЭЛЬ

Я нахожу его по запаху крови, так, как река чует море.

Город — это сетка теней, и я легко двигаюсь сквозь них: в переулки, в дренажную канаву под эстакадой, под каждую припаркованную машину. Я пробую воздух, пробую ночь, пробую угасающее тепло мужчины, который покидает этот мир по одному удару сердца за раз.

Вот.

Парковка перед непримечательным бежевым зданием. Машина с разбитым стеклом со стороны водителя, осколки разбросаны по асфальту сверкающим созвездием. Плафон включён. Телефон внизу, у педалей.

На земле рядом с открытой дверью, в растекающемся озере крови, такой тёмной, что она похожа на нефть, лежит Разум.

Он на спине. Одна рука отброшена в сторону, пальцы сжаты вокруг пустоты. Его рубашка пропитана настолько, что больше не впитывает, а лишь направляет кровь, бегущую ручейками по рёбрам и собирающуюся в ямке у бедра, прежде чем перелиться на асфальт.

Его глаза закрыты. Лицо цвета бетона.

Два выстрела. Плечо, которое кровоточило достаточно долго, чтобы создать под ним это озеро. Грудь, всё ещё слабо пульсирующая при каждом сокращении сердца, которое не знает, что ему пора остановиться.

Но его сердцебиение неправильное. Там, где сердце Серы — упрямый барабан, а сердце Джеймса — боевой ритм, сердце Эдди — это сбой. Спотыкание. Ритм человека, который спускается по лестнице в темноте, пропустил ступеньку и ещё не долетел до дна.

Он очень близко ко дну.

Мои тени вздымаются вокруг его тела. Температура резко падает. Мороз распускается по асфальту расходящимися папоротниками, кристаллизуя кровь по краям в тёмную сверкающую корку. Уличный фонарь над нами гудит, мерцает и гаснет.

Я вдавливаю своё сознание в раны. Его плечо — руины. Его грудь — палач, потому что пуля застряла в лёгком. Лёгкое спадается, наполняется кровью, топит его изнутри. С каждым вдохом он втягивает всё меньше воздуха и всё больше жидкости.

У Разума остались минуты. Возможно, меньше.

Я мог бы заморозить кровотечение так же, как заморозил кровотечение Джеймса. Душа Джеймса уже была одичавшей, уже была обращена к насилию и преданности. Его не нужно было убеждать. Ему нужно было разрешение.

Эдди другой.

Мужчина, который строил свою личность на порядке, разуме и законе, кирпичик за осторожным кирпичиком, стену между собой и хаосом, который, как он знает, живёт по другую сторону. Он следует процедуре не потому, что верит в систему, а потому,