Её монстры. Её корона - Холли Райан

Я ещё не закончил.

Я оцениваю своё состояние. Рубашка уничтожена. Окно машины исчезло, ночной воздух кричит в проём, и кровь на сиденье, на консоли, на подголовнике, где вторая пуля пробила кожу. С машиной придётся что-то делать.

Но привычный шум в голове исчез. Сомнения, процедурная тревога, постоянный тихий гул: перехожу ли я черту, становлюсь ли тем, кого должен поймать? Исчез. Заменён острым ясным пониманием.

Я не решаю ехать к дому Винсента. Мои руки принимают это решение за меня, руль поворачивается раньше, чем мысль успевает полностью оформиться, и новая ясность в моём черепе не возражает.

Свет на крыльце выключен. Все огни внутри погашены.

Подъездная дорожка пуста, но обычно он ставит свой грузовик в гараж.

Я останавливаюсь у бордюра на холостом ходу и позволяю холодной тьме под моей кожей потянуться наружу, проверяя. Это новое чувство, эта способность ощущать форму ночи, считывать её текстуру. Мои тени проскальзывают под его входную дверь и обыскивают дом.

Пусто. Ни теплового следа за стенами, ни движения за тёмными окнами. Дом — скорлупа. Его здесь нет.

Он может быть где угодно: избавляться от глушителя на пистолете, создавать алиби в баре за два города отсюда, покупать выпивку кредитной картой, чтобы отметка времени доказала, что он был в другом месте, когда в детектива Эдди Кроу стреляли на его собственной парковке. Или он просто едет без цели, сжигая бензин и адреналин.

Отъезжаю от бордюра и продолжаю путь к дому Серы.

Я знаю, что сделал Винсент. Знаю почему. Знаю, как он инсценировал тело Эвелин, и знаю, что он приехал к моей квартире и ждал там, чтобы убить меня.

И я знаю, что он считает меня мёртвым.

Вот это преимущество, и оно огромное.

Мертвец, который всё ещё ходит, — худшее, что может случиться с таким человеком, как Винсент. Потому что нельзя убить того, кто уже умер.

Нельзя заставить замолчать того, кого уже заставили замолчать и кто вернулся с Дьяволом в крови.

ГЛАВА 4

СЕРА

Входная дверь открывается, и тени врываются внутрь вместе с порывом холода, который бьёт как физическая сила, покрывает инеем заколоченные окна и заставляет половицы скрипнуть в приветствии.

Папочка вернулся.

Мы с Джеймсом мгновенно вскакиваем на ноги. Прежде чем я успеваю вымолвить хоть слово, Эдди переступает порог, с рубашкой, пропитанной кровью, с бледным лицом, но с глазами такими же острыми, как всегда, живой, целый и здесь.

Теперь он привязан, часть нас, пересозданный.

Облегчение обрушивается на меня с такой силой, что у меня едва не подкашиваются колени. Холодный огонь в моих венах, который кричал с того момента, как я услышала выстрелы, наконец затихает, сменяясь другим жаром. Я чувствую его через новую связь, ровное присутствие рядом с диким пульсом Джеймса и бездонным холодом Папочки. Три сердцебиения. Три нити. Замкнутая цепь.

— Эдди, — выдыхаю я, и слово ломается, когда я бросаюсь к нему и обвиваю руками его шею, зарываясь лицом в грудь.

Кровь на его рубашке всё ещё влажная, ещё пахнет железом, но под ней я чувствую его запах, тот же аромат кожи и кофе, теперь с чем-то более холодным, тёмным, как воздух после бури.

Его руки обнимают меня, сильные и твёрдые, одна ладонь ложится мне на затылок, словно я хрупкая, словно это в меня только что стреляли.

— Ты в порядке, — шепчу, отстраняясь, чтобы всмотреться в его лицо, обхватывая ладонями его челюсть. Большими пальцами я провожу по линии его скул, проверяя тепло, жизнь, на случай, если то, что я вижу, нереально. — Ты, блядь, в порядке.

Он кивает, голубые глаза впиваются в мои с той детективной напряжённостью, теперь отточенной чем-то более тёмным, более глубоким. Тени осели в нём, не просто вокруг него. Я вижу это по тому, как свет не совсем достаёт до глубины его радужек, по новой неподвижности в его осанке. Он всегда был сдержанным, но это другое. Это темнее.

— Я в порядке, — голос хриплый, но уверенный.

Джеймс хлопает Эдди ладонью по плечу, и тени между ними смешиваются: тени Джеймса дикие и щёлкающие, тени Эдди спокойные и сдержанные.

— Выглядишь хреново, но дышишь. Уже достаточно.

Папочка полностью материализуется, не щупальцами и не шёпотом, а человекообразной пустотой в центре гостиной, высокий, широкий, с угольными глазами, горящими в лице, вырезанном из ночи.

Воздух вокруг него гудит силой, завершённостью трёх заключённых договоров и трёх присвоенных душ. Он выбрал нас, а мы в ответ выбрали его. С ним здесь, таким, дом ощущается иначе, не просто присутствующим, а закреплённым за нами троими. Заколоченные окна больше не просто фанера и шурупы, это стены крепости.

Динамика в комнате меняется, как надвигающийся грозовой фронт. Теперь мы свита, полностью сформированная. Я — центр, Королева с короной из костей, отражённой в каждой тени, притягивающая их всех на орбиту.

Джеймс — Кулак: грубая сила, действующая мышца, его тени потрескивают дикой энергией. Эдди — Разум: заострённый, точный, инструмент, отточенный для стратегии и справедливости, извращённой тьмой. А Папочка — сама Тьма, огромная, голодная сердцевина, которая связывает нас, полностью присутствующая, полностью наша.

Моё облегчение скручивается во что-то более горячее, голодное. Воздух густеет от этого, огонь вспыхивает во всех нас разом. Это замкнутая петля, каждый подпитывает остальных, а я в центре всего.

Глаза Эдди темнеют, когда он смотрит на меня, новая привязь гудит между нами. Угольки Джеймса вспыхивают, его ухмылка становится порочной. Форма Папочки пульсирует, тени тянутся ко мне, чтобы скользнуть между ног, — холодная ласка, от которой я задыхаюсь.

Эдди наклоняется и целует меня, жёстко и собственнически, его язык вторгается мне в рот, а руки задирают мою рубашку, открывая меня холоду. Я стону ему в губы, вкус его крови всё ещё едва ощущается на его губах от ран, которых больше нет. Его пальцы впиваются мне в бёдра, притягивая к нему, и я чувствую его член, уже твёрдый сквозь брюки.

Эта срочность — не просто похоть, это подтверждение. Он жив. Мы все здесь. Свита полна, и вот как мы это празднуем.

Джеймс оказывается позади меня через секунду, его член прижимается к моей заднице, пока он стягивает с меня штаны, пальцы грубы, когда он разводит мои бёдра.

— Нашей Королеве нужно наполниться, — рычит он, шотландский акцент густеет от похоти.

Его тени обвиваются вокруг моей талии, удерживая меня на месте между ними. Эдди