Её монстры. Её корона - Холли Райан

уже ничего не откатить. Никакого ареста, никаких зачитываний прав, никакой надлежащей процедуры. Мы идём туда, чтобы покончить с ним, твоим бывшим начальником, бывшим копом, так же, как покончили с Алым Палачом, и если ты не сможешь этого сделать, если в тебе ещё осталось достаточно копа, чтобы замешкаться, скажи сейчас.

Он смотрит на меня долгим, тяжёлым взглядом, угольки и тени мерцают поверх синевы его глаз.

— Он дважды выстрелил в меня и оставил истекать кровью на парковке. Он изнасиловал Серу, разрушил её жизнь и носил свой значок так, будто тот давал ему на это право. Он убил собственную жену, чтобы замести следы. Так что да, я уверен.

Голос, который это произносит, не голос детектива. Это голос из тьмы, и он холоден.

— Айе, — говорю я. — Пойду разбужу Молитву.

Я нежно целую её, пробуждая, и эти прекрасные глаза находят мои.

— Пора ехать. У меня есть его местоположение. Ты держишься за мной, если я не скажу иначе, — говорю ей. — Ты не неуязвима только потому, что Папочка любит тебя. Ты драгоценная. Я люблю драгоценные вещи. Я их храню.

Она приподнимается, зубы скользят по моей нижней губе, благословение в форме укуса.

— Тогда храни меня.

Я целую её в ответ, как клятву, ради которой намерен убивать.

В четыре утра мы стоим снаружи Собора Богоматери Скорбящей, одетые в чёрное, вооружённые и готовые совершить такой грех, за который тебе полагается особое место в любом Аду, что ждёт впереди.

ГЛАВА 6

СЕРА

Церковь не хочет, чтобы мы даже близко к ней подходили.

Я чувствую это ещё до того, как мы подъезжаем к ней в фургоне Джеймса. Это похоже на давление, — не грубая силовая стена Печати Растворения, а нечто более тонкое, вплетённое в саму землю под моими ногами. Оно гудит на частоте, которую мои кости узнают, даже если мозг не может её назвать, и это узнавание приходит с одним-единственным, безошибочным посланием:

Вам здесь не рады.

Папочка сталкивается с этим первым.

Его тени, которые текли вокруг нас, как чёрная река, собирались в сточных канавах, взбирались по стенам и поглощали уличные фонари, врезаются во что-то невидимое у края церковной территории и отшатываются. Тьма резко отдёргивается назад, словно руку дёрнули от раскалённой плиты, щупальца хлещут и сворачиваются сами в себя.

Звук, который издаёт Азраэль, вовсе не звук. Это вибрация в моей грудине, басовая нота ниже предела слуха. Нечто древнее и яростное сталкивается с чем-то столь же древним, которому плевать на ярость.

Его угольные глаза на одно мгновение вспыхивают жаром магмы, затем тускнеют. Тени отступают к тротуару и там бурлят, взбудораженные.

— Освящённая, — хрипит он.

— Дай мне попробовать, здоровяк, — говорит Джеймс.

Он шагает вперёд, но его шаг сбивается, полушаг превращает движение вперёд в неуверенность. Его обёрнутые тенями руки сжимаются по бокам. Тёмная материя, которую Папочка вплёл в его раны, в кости, мерцает, как свеча на сквозняке.

— Блядь, — выдыхает он. Потом громче, сквозь зубы: — Сука.

Он делает ещё шаг. Мерцание превращается в спазм. Тени на его кулаках истончаются. Освящённая земля тянет тьму на себя, заставляя каждую прошитую тенями клетку в теле Джеймса вспомнить, что она заимствованная, что она ему не принадлежит, что у вещи, питающей его воскрешение, здесь нет приглашения.

Он останавливается. Челюсть у него сжата так сильно, что я вижу жилы на его шее с двух метров за его спиной. Он бросает взгляд назад, проверяя, как далеко сумел пройти, и его глаза теперь сплошь угольные, синевы больше нет, и они горят яростью.

Ему точно не нравится, когда здание говорит ему «нет».

— Я могу продавить, — говорит он. Голос у него — гравий и битое стекло. — Это не стена. Это сопротивление. Я могу…

— Я пойду с тобой, — Эдди подходит, и их тени соединяются, сливаются, расходятся и снова сливаются, два тёмных течения встречаются в бурлении. — Медленно. Не пытайся просто проломиться.

Вместе они снова начинают идти вперёд.

Но Джеймс рычит и останавливается. Его пальцы сгибаются, разгибаются, снова сгибаются, борясь с каким-то невидимым течением, которое пытается напомнить им, что они всё ещё должны быть сломаны.

Сопротивление слишком сильное.

Эдди проходит мимо Джеймса и ступает на церковную территорию.

Для него реакция тише. Более внутренняя. Я вижу это по тому, как напрягается его позвоночник, по сдержанному выдоху, который туманится во внезапно похолодевшем воздухе. Его тени самые новые, и освящённая земля быстро их находит.

— Это как помехи, — тихо говорит он. — В крови. Становятся громче, чем ближе я подхожу.

Он делает ещё шаг, потом останавливается и остаётся стоять там, качая головой и глядя на церковь так, будто не может её понять.

Моя очередь.

Я прохожу мимо них всех. Мимо бурлящих теней Папочки на тротуаре. Мимо застывшей фигуры Джеймса. Мимо Эдди с его серым лицом. Я ступаю на освящённую землю Собора Богоматери Скорбящей, и давление встречает меня, как прилив.

Это отличается от того, что чувствуют они. Я могу сказать, потому что через связь чувствую то, что чувствуют они: жгучее отторжение Папочки, клеточное сопротивление Джеймса, ползучие помехи Эдди.

Моё — ничто из этого. Моё — шёпот.

Пенелопа.

Моё истинное имя, вдавленное в пространство за глазами, в то место, где сворачиваются мои тени, когда отдыхают. Шёпот почти мягкий, так мягок бывает голос священника, когда он говорит тебе, что в твоём страдании есть смысл, что у Бога есть план, что всё происходит по причине.

Я, блядь, ненавижу это.

Ненавижу, потому что это звучит как каждая ложь, которую мне когда-либо говорили мужчины у власти, использовавшие свою силу, чтобы держать меня маленькой. Это звучит как голос Винсента в тёмном переулке в Канзас-Сити, спокойный и рассудительный, говорящий мне, что мне никто не поверит. Это звучит как Алый Палач в заброшенном ангаре, говорящий мне, что моя собственная кожа — ложь, и только он сможет увидеть правду, если её содрать.

Это звучит как система, которая защищает мужчин и наказывает женщин, как институт, который прикрывает мужчин, как тихая машинерия мира, пережёвывающего таких женщин, как я, и называющего это «Божьим планом».

Шёпот давит. Я давлю в ответ.

Мои тени вздымаются внутрь, обвиваясь вокруг позвоночника, рёбер, моей ярости и моей мести, из которой я заново собрала себя после того, как Винсент сломал первую версию, а Алый Палач