Её монстры. Её корона - Холли Райан

— Он не прячется. Он ищет убежища. И будет сидеть на скамье и молиться Богу, который не слушает, потому что считает, что ему положена божественная защита.

Молитва издаёт звук, наполовину смешок, наполовину рычание.

— На хуй его убежище.

— Айе. Так и сделаем.

Эдди достаёт свой телефон.

— Винсент мог убедить священника или пастора, что ему нужно место, чтобы помолиться, оплакать мёртвую жену.

— Или он убил священника и теперь там один, — говорю я. — Я бы от него такого не исключал.

— Да. Или так, — Эдди смотрит на меня. Тени в его глазах мерцают.

Сера отталкивается от стойки, начинает двигаться к лестнице.

— Мы можем поискать сейчас, выяснить, в какую церковь он обычно ходит, и начать оттуда, пока он не понял, что ты не мёртв, Эдди.

— Подожди, — я ловлю её за руку, мягко, но крепко, и она останавливается, смотрит на меня этими ушибленными, яростными глазами, которые могут резать стекло или раздеть тебя догола, в зависимости от её настроения. — Ты должна понимать, во что мы ввязываемся, айе? Винсент — шериф. Он обучен, вооружён, и ему больше нечего терять. Он выстрелил в Эдди на общественной парковке. Он инсценировал убийство собственной жены. Этот человек пересёк все границы, какие только существуют, и теперь его ждёт только клетка или могила. Это делает его самым опасным видом животного.

— Я знаю, что он такое, — её голос опускается в тот холодный, ровный регистр, который означает, что говорит Королева. — Я всегда знала, что он такое.

— Айе, но знать и охотиться — разные вещи. Ты никогда раньше не охотилась на человека, Молитва. Не так. Не с намерением покончить с ним.

Эдди медленно кивает.

— Он прав. Мы не можем рисковать и всё испортить. Если он уйдёт, если Азраэль не сможет его найти, мы проведём остаток жизни, оглядываясь через плечо и ожидая, когда он вернётся.

— Тогда мы не испортим, — челюсть Серы напрягается.

— Нет, — отпускаю её руку, отступаю и смотрю на них обоих. — Именно поэтому вы должны позволить мне пойти и найти его.

— Почему ты? — склоняет голову Эдди.

— Я знаю людей, которые должны мне услуги. У этих людей есть камеры в небе, которых не должно существовать, но они существуют и могут помочь нам засечь этого ёбаного урода.

Наполненные тенями глаза Молитвы сужаются.

— Что за люди? О чём ты говоришь, Джеймс?

Вот эта часть, о которой я не говорю, если только мне вдруг не захочется хорошего такого допроса с водой. Часть, которая живёт в шкафу под лестницей вместе с мамиными туфлями, кулаками моего папаши и всеми остальными тёмными вещами, которые я сделал и видел.

Но если мы это делаем, если охотимся на шерифа с намерением покончить с ним и выйти сухими из воды, им нужно знать, каким Кулаком я являюсь на самом деле.

— Я контрактник, — говорю я. — Не тот, что строит дома. А тот, которому звонят в три утра и присылают досье без обратного адреса, с крупной суммой внизу, которая потом падает на мой банковский счёт. Тот, кто работает на агентства с тремя буквами и бюджетами, которых на бумаге не существует.

— Чёрные операции, — замирает Эдди.

— Что-то вроде. Вне протокола. Задания, на которых никто не хочет оставлять свои отпечатки, — я встречаюсь с ним взглядом. — Высокоценные цели. Такие вещи, из-за которых юристы, политики и мировые лидеры не спят по ночам, и которые почти никогда не попадают в новости.

— Ты профессиональный убийца, — голос Молитвы тихий, любопытный, не испуганный.

Это меня не удивляет. Она женщина, которая продала душу демону и трахалась с нами троими кучей на полу в собственной гостиной. Моя жизнь по сравнению с этим — почти милая безделица.

— Айе, и я хорош в этом, — говорю я. — Я просыпаюсь с мыслями о следующей работе, следующей цели, следующем разе, когда смогу уложить мужчину и смотреть, как в нём гаснет свет. Меня знают как Зверя, а Зверю плевать, кому причинять боль.

Сера делает шаг вперёд и целует меня жёстко, коротко и собственнически.

— Теперь ты мой зверь.

— Айе. Так и есть, — ухмыляюсь я.

Эдди прочищает горло.

— Как ты попал в бизнес, где людей убивают за деньги?

— Паб в Белфасте, — говорю ему. — Всегда какое-нибудь такое место, айе? Ко мне подошёл тип в костюме, и я сразу понял, что трахнуть меня он не хочет. Он спросил, хочу ли я сделать что-нибудь хорошее. Я сказал, что соглашусь на полезное. MI5 понравилось, как я считываю комнату. ЦРУ понравилось, как я исчезаю. ФБР понравилась моя эффективность. А мне нравились цифры в переводах и то, как мои руки переставали дрожать, когда я отправлял в землю мужчин, которые заслужили это трижды.

— Значит, думаешь, сможешь его найти? — спрашивает Эдди.

— Айе.

— Хорошо, — он смотрит на меня, и в его глазах есть уважение, которого раньше не было. — Тогда поехали.

Я киваю. У меня в контактах есть горстка святых, и ни один из них не святой. Я набираю первого и начинаю планировать убийство.

Ответ приходит меньше чем через два часа, пока Сера спит на диване, а Папочка сторожит её.

Я открываю текущее местоположение Винсента на телефоне и ухмыляюсь, не потому что оказался прав и он прячется в церкви, а потому что это будет грёбаная детская игра.

Собор Богоматери Скорбящей — готический собор эпохи Возрождения, который медленно умирает уже пятьдесят лет: паства редеет с каждыми похоронами, пока не остаётся ничего, кроме камня, витражей и дыры в форме Бога там, где раньше жила вера. Здание стоит на угловом участке, окружённое кованой оградой, в которой ржавчины больше, чем железа, с маленьким кладбищем сзади.

Я также открываю до омерзения чёткую фотографию Винсента, входящего в церковь ранее этой ночью, с библией под мышкой, с лицом, сложенным в такое идеально благочестивое выражение, что у меня зубы сводит.

Эдди подходит взглянуть через моё плечо. Он кивает, и в этом нет осуждения, только оценка. Старый Эдди, возможно, имел бы мнение насчёт законности моей информации. Этот Эдди просто хочет знать, надёжная ли информация.

Этот Эдди мне нравится больше.

— Я знаю Собор Богоматери Скорбящей, — говорит он. — Старое здание, каменная кладка, минимальная охрана. Главный вход на Пятой улице, боковой вход со стороны переулка, доступ в подвал через наружную лестницу. Отец Нолан живёт над церковным офисом.

— Вот здесь я спрашиваю, уверен ли ты, Разум? Потому что как только мы окажемся внутри, как только возьмёмся за это, назад