Её монстры. Её корона - Холли Райан

Я в трёх метрах от входной двери.

Потом земля давит в ответ с уверенностью. С абсолютной, неподвижной убеждённостью места, над которым молились, на котором проливали кровь и слёзы люди, искренне верившие, что эта земля свята.

Их вера не считается ни с моей яростью, ни с моими тенями, ни с моим демоном, ни с моей свитой. Она просто есть, как просто есть гора, а гору не сдвинешь одной злостью на неё.

Следующий шаг даётся мне с трудом. Тени под кожей истончаются. Холодный огонь чадит. Колени хотят подогнуться, и шёпот снова произносит: Пенелопа, почти с жалостью.

Мне не нужна жалость ни от Бога, ни от его грёбаной недвижимости.

Я делаю ещё один шаг из чистого упрямства. Два метра от входной двери. Зрение расплывается. Тени в моей крови отступают к сердцевине, сжимаются, берегут силы, как делали внутри Печати Растворения Алого Палача, когда мои запасы иссякали.

Моё тело говорит мне то, что моя гордость не хочет признать: я, блядь, не могу этого сделать.

Освящённая земля — не стена, которую можно сломать, и не Печать, из которой можно сбежать. Это частота, которая гасит мою, и чем ближе я подхожу, тем больше меня стирает.

Я стою там, так близко к входной двери и всё же так далеко, дрожа и уменьшаясь.

Это либо совпадение, либо какая-то космическая шутка, что мы не можем войти туда, где прячется Винсент.

Он прямо там, за каменными стенами и витражами, и он в безопасности. Не потому что он праведен. Не потому что Бог на его стороне. А потому что сама земля — оружие, и он стоит за ней так же, как всегда стоял за чем-то: за своим значком, за своей репутацией, за институциональной властью, которая превращает чудовищ в «уважаемых мужчин».

Он нашёл убежище.

Ярость, поднимающаяся во мне, такая чистая, что почти красивая. Добела раскалённый столб бешенства, который начинается в животе, взбирается по позвоночнику и взрывается за глазами. Мои кулаки сжимаются. Мои тени вздымаются в последний раз, отчаянный, яростный толчок против освящённой земли.

А земля всё равно говорит «нет».

Так же, как мир говорит «нет» каждой женщине, которая когда-либо пыталась добраться до мужчины, причинившего ей боль, и обнаруживала, что его защищает нечто большее.

Я разворачиваюсь.

Путь обратно к фургону — самый длинный в моей жизни. Каждый шаг прочь возвращает что-то из того, что забрала земля: градус тепла, нить тени, долю холодного огня, который держит меня на ногах. К тому моменту, как я добираюсь до Джеймса, ноги у меня дрожат, но спина прямая.

Его руки обвиваются вокруг меня, и руки Эдди обвиваются вокруг меня, и тени Папочки обвиваются вокруг всех нас и уводят нас на тротуар. На мгновение мы просто узел тьмы снаружи церкви, которая не пускает нас внутрь.

— Мы не можем войти из-за того, чем теперь стали, — говорю я, отбрасывая план и собирая из обломков новый. — Земля не пускает. Никого из нас. Договор и сила Папочки в нашей крови… освящённая земля отвергает это.

— Тогда нам нужно выкурить его наружу, — говорит Эдди.

— Айе, — голос Джеймса звучит низким рыком у меня в волосах. — Нужно заставить выродка выйти к нам.

— Поехали, — говорю, отстраняясь. — Мы ещё не закончили. Видимо, нам просто нужна другая дверь.

ГЛАВА 7

АЗРАЭЛЬ

Они спорят так, как всегда спорят живые: принимая срочность за стратегию, а громкость за продвижение.

Я наблюдаю с потолка. Отчасти я и есть потолок. Холод, живущий в стенах, и тьма, собирающаяся между стропилами, и медленная, терпеливая гниль, которая переваривает этот дом с тех пор, как ещё никто из них не родился. Я растекаюсь здесь тонким слоем, берегу то, во что мне обошлась освящённая земля у церкви, позволяя своей форме раствориться во что-то менее требовательное, чем тело, пока моя свита сжигает планы, как растопку.

— Огонь, — говорит Джеймс. Он сидит на кухонной стойке, обёрнутые тенями пальцы выбивают по бедру ритм, не похожий ни на какую музыку, которую я могу услышать. — Мы спалим это грёбаное место. Выкурим его, как крысу. Он выбежит через парадные двери, выкашливая лёгкие, а мы будем ждать.

— Поджечь каменную церковь посреди жилого квартала? — говорит Эдди из-за стола, где он нарисовал грубый план Собора Богоматери Скорбящей на листе бумаги. — Ты хочешь устроить поджог на виду у тридцати домов, в двух кварталах от пожарной станции, и надеяться, что никто не вызовет их раньше, чем Винсент доберётся до выхода?

Джеймс закатывает глаза.

— Я не говорил, что это элегантно… разве что сначала перекрыть водопроводную магистраль.

Эдди смотрит на него.

— Это твоё решение? Наращивать число преступлений? Мы не сможем заняться Винсентом, если будем стоять посреди церковной парковки с канистрой бензина, когда приедут пожарные.

— Два преступления в день — и врачи не нужны25, Разум, — говорит Джеймс, смеясь. — Ты ведь понимаешь, что убийство Винсента само по себе преступление, айе?

Сера молчит. Она сидит на полу между ними, спиной к холодильнику, подтянув колени и обхватив руками голени. Поза женщины, которая пытается стать маленькой, хотя в Сере нет ничего маленького. Холодный огонь в её крови пульсирует так глубоко, что я чувствую его запах даже с потолка, как угли печи, ждущей топлива.

Она не сказала ни слова с тех пор, как мы вернулись. Освящённая земля забрала у неё что-то не физическое.

Она не побеждена, потому что Сера не знает такого слова. Но она перенастраивается, и тишина, в которую она завернулась, — это тишина клинка, который затачивают, который ищет своё остриё.

— А что насчёт священника? — Эдди постукивает умирающей ручкой по бумаге перед собой. — Отец Нолан. У него есть власть над зданием. Мы могли бы подойти к нему снаружи. Объяснить, что Винсент опасен. Заставить его отозвать убежище.

— И что сказать? — Джеймс спрыгивает со стойки и начинает ходить взад-вперёд. — Здравствуйте, Отец, мы одержимая тенями свита убийц, и мы бы хотели, чтобы вы выгнали шерифа из своей церкви, чтобы мы могли его выпотрошить?

— Я мог бы сказать ему, что Винсента разыскивают для допроса, и это правда, — Эдди проводит обеими руками по лицу.

Тени под его кожей идут рябью от этого движения, тонкие тёмные течения следуют за путём его пальцев.

Он вымотан. Наш договор поддерживает его тело, но Разум всё ещё достаточно