Её монстры. Её корона - Холли Райан

Мы все близко. Я чувствую это: рваное дыхание Джеймса у моего плеча, пульсацию теней Азраэля, собственный контроль, который распадается на чистое ощущение.

Через несколько секунд мы кончаем вместе. Мы с Джеймсом изливаемся в её киску, горячая сперма заливает её, пока Азраэль кончает ей в задницу. Последними, вдавливающими толчками и тенями мы заталкиваем это глубже, набивая её нашим семенем.

Сера обмякает, измотанная, тело безвольно. Мы осторожно освобождаем её, тени растворяются, повязка исчезает. Она покрыта кровью, спермой, по̀том и слезами. Шедевр использования, вытраханная до сырости и готовая уничтожать.

Мы держим её, все трое окружая, наши тела прижаты к её телу на кровати. Её дыхание выравнивается, становится глубоким и медленным, когда усталость забирает её. Она засыпает через несколько минут, лицо впервые за долгое время умиротворённое, устроенное в сгибе моей руки, ладонь Джеймса на её бедре, холод Азраэля укрывает нас всех, как одеяло.

Охота ждёт в её снах. Но пока Сера наша.

ГЛАВА 9

СЕРА

Я засыпаю в объятиях своей свиты, тело ноет, похоть утолена, и просыпаюсь внутри церкви, которая знает, что меня здесь быть не должно.

Сон начинается не так, как обычно начинаются сны, не с мягкого проявления. В одно мгновение я прижата между Джеймсом и Эдди, холод Папочки обвивает мои лодыжки, а в следующее уже стою в центральном проходе Собора Богоматери Скорбящей, босыми ногами на камне.

Тебе нельзя здесь быть, Пенелопа.

Шёпот освящённой земли тоже здесь, но теперь он меньше, тоньше, голос, кричащий из-за запертой двери, приглушённый до непонимания. В мире бодрствования он оттолкнул меня тяжестью накопленной веры, стеной божественного отторжения, от которой мои тени закричали, а кровь попыталась выбраться сквозь кожу. Здесь это просто звук, просто слоги, просто воспоминание о власти без зубов, чтобы эту власть применить.

Я улыбаюсь пустому воздуху. И что ты с этим сделаешь?

Папочка — присутствие у меня за спиной, не форма, а давление, архитектор коридора, по которому я прошла сюда. Он не может войти полностью, но его достаточно здесь. Я чувствую его в швах сна, он держит его открытым, терпеливый Бог с рукой на двери.

Я иду вперёд.

Церковь неправильная, искривлённая, как некоторые вещи во снах. Скамьи там, где должны быть, ряды тёмного дерева с синими мягкими сиденьями, сборниками гимнов, вложенными в спинки. Алтарь стоит в дальнем конце под окном-розой, которое разливает по каменному полу свет цвета луны. Витражные святые смотрят вниз со своих панелей своей нарисованной скорбью и позолоченными нимбами.

Но пропорции лгут. Проход тянется длиннее, чем позволяет физика, алтарь отдаляется, даже когда я иду к нему, а сводчатый потолок расплывается каждый раз, когда я смотрю на него, и снова становится чётким, когда отвожу взгляд.

Я прохожу мимо исповедальни. Дверца приоткрыта. Внутри мужчина в священническом облачении сидит, склонив голову, но, присмотревшись, я вижу, что облачение пустое, полое, уложенное вокруг столба пыли, который держит форму.

Этот сон уже, мать его, странный, а он только начался.

Стояния крестного пути развешаны по стенам, но сцены все неправильные. Христос, несущий крест, — это Христос, несущий меня: моё тело перекинуто через его плечи, мои чёрные волосы рассыпались по его спине. Христос, прибитый к дереву, — это Христос, прибитый к земле в переулке, в том самом, где моя жизнь закончилась впервые. Христос, положенный во гроб, — это Христос, положенный в мой старый дом в Канзас-Сити, под землю, через которую я пять лет прорывалась когтями, пытаясь найти путь обратно к дневному свету.

Церковь знает, что я такое. Церковь знает, что со мной сделали. И церковь, созданная отталкивать таких, как я, понимает, что я уже внутри.

Я дохожу до трансепта27, и именно тогда замечаю его.

Винсент в третьей скамье от начала, с левой стороны.

Он лежит прямо на синей ткани и крепко спит. Рот слегка приоткрыт, грудь поднимается и опускается в мягком ритме мужчины, который верит, что он в безопасности. Руки сложены на животе, пальцы переплетены, поза человека, лежащего в гробу.

Хорошо. Тренируется.

Я иду к нему. Камень под ногами холодный, и холод поднимается по моим ногам, расцветает в груди и становится холодным огнём, который был моим единственным источником тепла с тех пор, как я вытащила себя из Канзас-Сити и решила, что лучше буду оружием, чем женщиной. Королевой, а не изгнанницей.

Я останавливаюсь рядом с ним и смотрю вниз, на мужчину, который меня сломал.

В мире бодрствования он когда-то был шерифом. У него был значок, пистолет, форма, участок, репутация и накопленная власть, которую он носил как броню. Я отняла у него всё это с помощью судьи Каллахана, ныне покойного, но Винсента всё ещё защищает каждый институт, который когда-либо выбирал удобную ложь вместо неудобной женщины.

Но здесь он — спящий мужчина в мятой одежде, с серой щетиной на подбородке и дорожкой слюны в уголке рта.

Здесь у него нет ничего.

У меня есть всё.

Прикоснись, — шепчет Папочка в глубине моего разума.

Я протягиваю руку и касаюсь двумя пальцами его лба.

Мир складывается.

Коридор схлопывается внутрь, и меня протягивает через контакт, как воду в слив, выдёргивая с порога во влажные внутренности спящего разума Винсента.

Переход жёсткий и тошнотворный. На один сбитый с толку вдох я нигде, а потом где-то, и я жалею, что оказалась там.

Я почти уверена, что нахожусь в доме Винсента, потому что узнаю его современную форму.

И Винсент…

Он здесь.

Этот Винсент между женских ног, его тело вколачивается в неё. Рукава рубашки закатаны до локтей, брюки сбились вокруг щиколоток. Каждый толчок — жестокий удар всем телом, от которого содрогается обеденный стол, на котором лежит женщина, а ножки скребут по плитке. Он трахает её механичным, неумолимым ритмом, звук влажный и рвущий.

Женщина на столе — не я. И не его мёртвая жена Эвелин.

Я заставляю себя смотреть. Такова цена входа в такое место, плата, которую пространство сна взимает за вход. Она молодая и блондинка, какой когда-то была я. Её запястья стянуты пластиковыми хомутами к ножкам стола над головой, рот заклеен скотчем, глаза открыты, она в сознании и настолько далеко за гранью ужаса, что вышла с другой стороны во что-то пустое и звериное.

Я не знаю её, потому что она ненастоящая. Она собирательный образ, сумма всех женщин, с которыми Винсент когда-либо