Её монстры. Её корона - Холли Райан

И он напевает.

Он напевает.

Ярость, поднимающаяся во мне, такая чистая, что ощущается как благодать. Что-то холодное. Что-то с острыми краями.

Винсент ещё меня не заметил. Во сне он сновидец, а я вторженец, и правила здесь могу гнуть я. Теперь это моя территория, не его.

Мои босые ноги отрываются от пола. Тело медленно поворачивается, пока я не оказываюсь вверх ногами. Чёрные волосы свисают к плитке, словно занавес из чернил.

Я иду по потолку к нему. Каждый шаг оставляет след, похожий на те кровавые отпечатки, что поднимались по стенам моего дома.

— Винсент, — мой голос падает на него сверху.

Он замирает. Напев обрывается на середине ноты, а затем он поворачивается и оглядывается.

Потом смотрит вверх.

Звук, который он издаёт, меньше крика, более непроизвольный, сдавленный, влажный вдох. Его тело так резко дёргается назад, что стол с женщиной на нём скребёт по полу до самой стены.

— Почему ты здесь? — его глаза впиваются в меня.

— Потому что я хочу поговорить о том, что ты такое, — говорю я. — Но сначала убери свой жалкий маленький член.

Сон несёт мой голос, позволяет каждой щепке дерева услышать голос женщины, которую он изнасиловал.

Его зрачки расширяются. Дыхание останавливается.

В его молчании, в его неподвижности я выпускаю холодный огонь.

Он выходит из меня медленным выдохом. Он меняет окружающее, и мы снова оказываемся в церкви, но всё ещё заперты в наших снах. Моё зимнее дыхание покрывает скамьи инеем, кристаллизует святую воду в купели и затягивает витражи ледяной кожей, которая трескает каждого нарисованного святого прямо по лицу. Температура в церкви резко падает, и дыхание Винсента белеет облачком.

Он пытается встать и обнаруживает, что скамья разрослась вокруг него: дерево размягчается и течёт вверх по его бёдрам, по тазу, запирая его на месте, как человека, застывшего в янтаре.

— Что?.. Это сон, — он бьётся, но скамья держит его. — Я могу проснуться.

— Вперёд, — я развожу руками. Тени под моей кожей выходят на поверхность, обвиваясь вокруг запястий и пальцев медленными тёмными лентами, которые ловят витражный свет и пожирают его. — Попробуй.

Он зажмуривается. Усилие идёт рябью по его лицу, сосредоточенность мужчины, пытающегося заставить себя проснуться одной лишь волей. Его веки дрожат. Челюсть сжимается. Вена пульсирует на виске.

Ничего не происходит.

— Ты нигде не в безопасности, правда? — я склоняю голову. Движение ощущается неправильным, словно шея согнулась сильнее, чем должна, и я вижу, как он замечает эту неправильность, вижу, как первая трещина настоящего ужаса расползается по его лицу, пока я подхожу ближе, оставляя за собой следы на замёрзшем полу. — Каково это? Каково знать, что теперь добыча — ты?

Делаю шаг ближе. Каменный проход сужается, подводя меня к нему.

— Чего ты хочешь? — его глаза снова распахиваются, широкие и перепуганные.

— Давай выясним, что ты помнишь, Винсент, — я улыбаюсь, наклоняясь над ним, тёмной улыбкой, полной слишком большого количества заострённых зубов. — Давай выясним вместе.

Я проникаю ему в голову.

Моя рука проходит сквозь кожу, сквозь череп, словно всё это сделано из воды, и я смыкаю пальцы вокруг того, что питает его. Когда я сжимаю, воспоминания выливаются из него, как чернила.

Я вижу себя.

На пять лет моложе, светлые волосы, на двадцать килограмм легче, смеюсь над чем-то, что сказала подруга в баре в Канзас-Сити, смехом женщины, которая ещё верила, что мир в целом справедлив. Я вижу Винсента в смокинге за соседним столом, он наблюдает. Его окружает группа мужчин, явно пьяных.

Я вижу его друга, Дэвида Фарли, мужчину, который давал показания против меня в суде и называл меня «запутавшейся», как он подходит ко мне и подсыпает что-то в мой напиток, когда я отворачиваюсь. Я вижу своё падение с пьедестала, когда залпом допиваю этот напиток.

Я вижу, как мир кренится.

Я вижу переулок. Темноту.

И то, что следует дальше…

Я выдёргиваю руку из его головы и сжимаю пальцы в кулак.

И то, от чего мой холодный огонь горит добела, то, что почти ломает меня даже сейчас, — это то, что он помнит. Каждую деталь. Каждый звук, который я издала. Каждое слово, которое он сказал.

Он сохранил всё. Он не забыл ни единой секунды того, что сделал со мной. Потому что ему нравилось возвращаться к этому?

— Я вижу тебя, — мой голос звучит как голос Папочки, словно я полощу горло адским пламенем и кровью. Я снова наклоняюсь ближе, и моё дыхание у его уха — зима. — А теперь позволь показать тебе, что ещё я вижу.

Снова проникаю ему в голову. На этот раз я не беру. Я даю.

Открываю ему свой разум.

Я даю ему себя, восставшую из пепла в Канзас-Сити, мою свиту, мой договор, мои тени и подвал в моём демоническом доме. Я даю ему каждый час, что мы провели там, сдирая кожу с Алого Палача заживо и собирая меня заново из осколков.

Я даю ему всю себя. Полный вес того, чем он меня сделал. Существо, поднявшееся из обломков женщины, которую он уничтожил.

Его тело бьётся в хватке скамьи, спина выгибается, рот раскрывается в крике, который выходит беззвучным.

Я отступаю и забираю его мозг с собой.

Вытаскиваю его из черепа с мокрым рвущимся звуком. Потом поднимаю, чтобы он мог его увидеть. Он меньше, чем я ожидала. Серо-розовый, прошитый тёмными венами, которые слабо пульсируют у меня в ладони.

Я отпускаю его.

Он падает на каменный пол и разваливается, как мокрый песок, расползаясь серым пятном по инею и растворяясь в ничто.

Винсент смотрит туда, где тот упал, и его дыхание рвётся.

— Проснись. Пожалуйста, проснись, — шепчет он.

Скамья отпускает его. Он вываливается вперёд, на колени в проходе, давится рвотными позывами, его ладони шлёпают по камню, тело бьётся в попытке изгнать то, что я вложила внутрь него.

Я смотрю, как его выворачивает всухую. Смотрю, как он давится. Смотрю, как оболочка Винсента трескается посередине и начинает слезать с того, что находится под ней.

Он наконец столкнулся с последствием, от которого не может сбежать, которое не может отрицать, переиначить или похоронить, и ведёт себя как маленькая сучка.

Почему я не удивлена?

Я наступаю на него.

— Теперь я хочу твоё сердце… или, может, твой жалкий маленький член.

Со звуком раненого животного он пятится от меня, перебирая руками и ногами, его ладони и ступни скользят по замёрзшему камню, а глаза не отрываются от моего