Её монстры. Её корона - Холли Райан

Я снова пытаюсь дотянуться до пистолета, но рука не отвечает. Плечо — раскалённая добела пустота там, где должны быть ощущения, от неё во все стороны расходится неправильность. Вместо этого я тянусь через тело правой рукой, пальцы скребут по кобуре, но мелкая моторика распадается, адреналин заливает систему, делая всё неуклюжим, громким и слишком быстрым.

Шаги. Неспешные. Звук человека, у которого есть всё время мира, идущего через парковку к мужчине, истекающему кровью на земле.

Пара ботинок останавливается в паре метров от моей головы.

Я поднимаю взгляд. Уличный фонарь обводит его сзади ореолом, превращая лицо в тень, но мне не нужно видеть его лицо. Я знаю этот силуэт. Знаю эту осанку. Это стойка человека, который бо̀льшую часть жизни носил значок и пистолет и ни разу не усомнился в своём праве пользоваться и тем и другим.

— Тебе следовало оставить это в покое, Эдди, — голос Винсента. — Тебе следовало просто позволить этому быть Алым Палачом, но я вижу по твоим глазам, что ты не можешь.

Я пытаюсь заговорить. Получается только влажный булькающий звук.

Он направляет пушку мне в грудь, на дуле закреплён глушитель. Он стреляет в третий раз.

Боль вспыхивает и окрашивает ночное небо в белый.

Ботинки разворачиваются и уходят. Где-то позади меня заводится двигатель и выезжает с парковки. Звук удаляется вниз по Бёрч-стрит.

— Эдди! — кричит Сера из моего телефона, оставшегося в машине. — ЭДДИ!

Отстранённо я думаю, улавливает ли мой телефон звук моего дыхания, когда оно замедляется, и замедляется, и…

ГЛАВА 16

СЕРА

— Эдди!

Его имя срывается с моего рта раньше, чем мозг успевает обработать странный звук, который я только что услышала. Это было похоже на выстрел.

Телефон так сильно прижат к уху, что динамик впивается в хрящ.

Я уже на ногах. Я не помню, как встала.

Через телефон я слышу хрип. Звук, выбитый из тела силой. Потом глухой удар, влажный и тяжёлый.

Тело ударяется об асфальт.

— ЭДДИ!

Слово вырывается из меня с такой силой, что сдирает горло до сырой боли, и мне плевать. Стены, которые я выстроила, горят от тревоги. Каждая до единой.

Через телефон я слышу дыхание. Рваное и мокрое, слишком быстрое, потом слишком медленное. Звук лёгких, работающих вокруг чего-то, что мешает.

Кровь.

— Говори со мной. Эдди, говори со мной. Ты рядом со своей квартирой? Скажи, куда тебя ранили. Скажи, что ты…

Я не могу произнести это слово. Не могу сказать «жив», потому что сказать это, значит признать альтернативу, а альтернатива — это дверь, которую я не открою, не сейчас, никогда.

Его дыхание меняется. Мокрый хрип растягивается, каждый вдох приходит позже предыдущего, как часы, у которых заканчивается завод.

Я смотрю на тени в тот же миг, когда тянусь за ключами. Папочка уже несётся к моей только что починенной входной двери и рывком распахивает её.

Но ни Папочка, ни я не знаем, где Эдди. Он не привязан к Папочке. И если мы не найдём его вовремя, Папочке будет некого забрать.

Нет. Нет, нет, нет.

Мои руки дрожат, когда я вылетаю за дверь. Я держала лезвие у лица мужчины и вырезала линию от его глаза до челюсти без единой дрожи, но теперь мои пальцы не могут нормально сомкнуться вокруг дверной ручки, и мир кренится набок, потому что звук, доносящийся через телефон, — это звук того, как кто-то уходит.

— Не смей, — шиплю я в телефон. — Не смей оставлять меня. Я не пережила всё, что пережила, только для того, чтобы потерять тебя. Ты меня слышишь? Эдди!

Через его телефон раздаются шаги.

Потом шаги останавливаются.

Через телефон звучит голос, приглушённый, но достаточно ясный. Достаточно ясный, чтобы врезаться мне в мозг.

— Тебе следовало оставить это в покое, Эдди. Тебе следовало просто позволить этому быть Алым Палачом, но я вижу по твоим глазам, что ты не можешь.

Мир останавливается.

Моё дыхание. Моё сердцебиение. Холодный огонь в венах. Тени, ползущие по краям зрения. Само время скрежеща замирает, пока голос мужчины, который уничтожил меня, говорит с моим разумом.

Шаги медленно отступают.

Скорость человека, который идёт по миру так, словно владеет им, словно каждая поверхность была уложена специально под его ботинки, словно сама земля не посмеет его споткнуть.

Я знаю эту походку.

Я слышала её в залах суда, в коридорах, в гулких проходах моих худших воспоминаний, когда она приближалась к двери, которую я не могла запереть, входила в комнату, из которой я не могла уйти.

Уходила от меня, пока я лежала в переулке, истекая кровью и почти умирая, словно я была всего лишь мешком мусора.

Я сбрасываю звонок и набираю 911, едва способная слышать что-либо за воплем собственной крови у меня в ушах.

Называю адрес его квартиры, хотя не знаю, там ли он. Успеют ли они добраться до него вовремя? Расстояние становится вечностью, а это расстояние между всем и ничем.

Я сбрасываю и звоню Джеймсу.

— В Эдди стреляли, — говорю, когда он отвечает. — Винсент. Это был он. Я слышала его голос по телефону.

Звук, который издаёт Джеймс, нечеловеческий. Это рычание начинается у него в груди и прорывается через телефон, как нечто с когтями. Внутри него прячутся тени, заимствованная тьма, которая теперь живёт в крови Джеймса и отзывается на ярость так же, как огонь отзывается на кислород.

Та же тьма, что живёт внутри меня.

— Оставайся там, Молитва. Я еду к тебе.

— Хорошо.

Это слово стоит мне всего. Каждого атома самообладания, которым я владею, каждого урока, который я усвоила о терпении, стратегии и долгой игре, каждого холодного расчёта, отделяющего месть от истерики.

Я разворачиваюсь и захожу внутрь, запирая за собой дверь.

— Папочка уже ушёл посмотреть, сможет ли его найти.

Пауза, и я слышу, как Джеймс борется с этим, с потребностью охотиться против потребности защищать.

— Айе, — наконец говорит он. — Айе, я скоро буду.

Линия обрывается.

Теперь я совсем одна.

Что Винсент сделает дальше? Приедет к моему дому? Убьёт меня следующей?

Я бегу наверх за ножом и пистолетом.

Потому что я уничтожу Винсента Хэрроу.

Больше никакого разбора его жизни по частям. Больше не смерть репутации и убийство его важных друзей. Это была первая фаза.

Вторая фаза приходит из места более древнего, более тёмного и бесконечно менее заинтересованного в том, чтобы играть по правилам, которые защищают только монстров.