Фейридейл - Вероника Ланцет

Как только оно коснулось моей кожи, я почувствовала себя такой цельной.

Я вздыхаю и тру глаза, пытаясь прогнать остатки сна и разочарование. Когда наконец встаю с постели, то чувствую такую слабость, что едва могу стоять на ногах. Взглянув на наручные часы, я отмечаю, что еще три часа ночи.

Я в комнате совершенно одна. Калеба нигде не видно, и в любое другое время я бы расстроилась из-за его отсутствия, но не сейчас.

Не после сна и всего, что я узнала об Амоне.

Он…

Я тяжело сглатываю. Чем больше думаю о прошлом, тем сильнее меня накрывает непоколебимая уверенность.

Амон бы никогда не причинил мне боль. Никогда.

В этом я абсолютно уверена. Настолько, что не могу даже представить, что снова поверю в ложь Рианнон.

Он любил меня – и любит до сих пор.

А я люблю его.

Какой подлой нужно быть, чтобы лгать кому-то про изнасилование? Демонстрировать, как над тобой издеваются, а потом безжалостно убивают? Каким злым нужно быть, чтобы сотворить нечто ужасное ради осуществления собственных планов?

Даже иронично, что они обвиняют Амона в подлости и жестокости, хотя сами и есть истинное зло, – и в этом я с каждым днем убеждаюсь все больше и больше.

Амон никогда бы не поступил жестоко без причины, и я останусь верна своему мнению.

Возможно, моя уверенность на мгновение пошатнулась, но я глубоко сожалею об этом. По крайней мере, это показало мне, что Рианнон не такая уж и святая – как, возможно, и все остальные Хейлы.

Я падаю на край кровати и смаргиваю слезы, вспоминая все те прекрасные моменты и безграничную заботу, которой он меня окружал. Он заковал себя в цепи из опасного металла, только чтобы доставить мне удовольствие, даже зная, что при этом окажется в моей власти.

И, боже, каким поверженным он выглядел, когда увидел, что причинил мне боль!

Амон никогда бы не причинил мне боли: ни физической, ни душевной.

Ради всего святого, этот мужчина разработал хитроумный план нашей женитьбы, чтобы не допустить кровопролития, чтобы ему не пришлось идти против моей семьи. Он построил для меня замок на другом континенте и посвятил мне каждую архитектурную деталь.

Такой человек никогда, никогда бы не сделал мне ничего плохого.

И это все только усложняет. Мою жизнь. Отношения с Калебом. Но хуже всего то, что Рианнон и мистер Николсон все еще собираются навредить Амону.

У меня в голове роится столько противоречивых мыслей, что я уже перестаю понимать саму себя. И больше не представляю, что делать и кому доверять.

Знаю только, что влюблена в демона. И должна сделать все возможное, чтобы выпустить его на свободу.

Я быстро одеваюсь, открываю двери спальни и выглядываю в коридор. Не заметив никаких признаков движения, беру свечу и направляюсь в другое крыло на втором этаже, прямо в запретные супружеские покои семьи Крид.

Осторожно крадясь к комнатам, я невольно вспоминаю прошлое и прежнюю обстановку. Хотя Хейлы, несомненно, сохранили аутентичность дома, кое-что все же изменилось. И как только эта мысль приходит мне в голову, я останавливаюсь перед большими двойными дверями.

Катрина говорила, что Лидия Хейл была дочерью первых владельцев – Кридов.

Боже милостивый, значит ли это, что… Хейлы – это мои потомки?

Если Лидия была моей дочерью в прошлой жизни, получается, я прихожусь Калебу прапрабабушкой.

Что за извращенный поворот судьбы?

Я трясу головой, отмахиваясь от столь абсурдных мыслей. Наверняка есть другое объяснение. Учитывая, что эта семья скрывает море тайн, я пока не буду отчаиваться.

Взяв себя в руки, я набираюсь смелости и толкаю дверь.

К моему удивлению, та с легкостью поддается.

Она не заперта…

Проскользнув внутрь, сразу попадаю в узкий коридор. Поднимаю свечу и замечаю картины на стенах.

На первых трех изображены люди, которых я не узнаю, – одна девочка и два мальчика постарше. Но стоит мне дойти до конца коридора, и я замираю как вкопанная, а мои глаза медленно расширяются от шока и неверия.

Даже будь у меня сомнения в правдивости моих снов, теперь они полностью развеялись.

На картине изображены пять человек – целая семья.

Элизабет и Амон на заднем плане с любовью смотрят на художника, который пишет их портрет. Его рука лежит у нее на плечах, и он крепко прижимает ее к себе, – без сомнения, скандально для той эпохи. Ее голова лежит у него на груди, а лицо озарено неподдельным счастьем.

– Боже, да мы же похожи как две капли воды, – выдыхаю я, внимательно изучая ее черты. Те же голубые глаза, темные волосы и бледное лицо.

Приблизившись еще на шаг, я поднимаю свечу повыше, чтобы рассмотреть Амона. И он был так же красив, как я запомнила. Волевая челюсть, точеные скулы, пухлые губы и завораживающие глаза. А еще его неоспоримая физическая мощь: его рост и ширина плеч в самом деле впечатляют.

– Амон, – шепчу я, едва касаясь пальцами картины. – Мой Амон…

Лиззи…

Я в ужасе отшатываюсь и широко раскрытыми глазами оглядываюсь по сторонам. Мое дыхание прерывается.

– Амон… ты здесь?

Улыбка гаснет, когда я не получаю ответа.

Должно быть, это проделки воспаленного разума, потому что я ничего так сильно не желаю, как снова встретиться с ним и сказать, что люблю его. Что, вопреки всему, мое сердце по-прежнему принадлежит ему.

Я опять смотрю на картину. Перед Амоном и Элизабет – трое детей, которых я заметила на предыдущих картинах.

Девочке примерно восемь-десять лет, а мальчики постарше – им около двенадцати.

Кто они?

Элизабет вышла замуж за Джеремию Крида в тысяча семьсот девяносто первом году. А картина, судя по всему, была написана в тысяча восемьсот пятом – в год эпидемии чумы.

Могло ли за это время у них родиться трое детей? Этих детей?

У меня возникает все больше вопросов, но я надеюсь, что смогу найти ответы хоть на некоторые из них.

Сделав еще несколько шагов, я нахожу еще один портрет Элизабет и Амона.

По отдельности их не писали; всегда только вдвоем, всегда в объятиях друг друга и с бесконечной любовью в глазах.

Невыразимая тоска охватывает меня, пока я смотрю на них – на нас. И сразу понимаю, что именно это я и искала на протяжении всей жизни. Вот причина моего беспокойства, которое всегда таилось под кожей, отравляя каждый, даже самый радостный момент.

Все из-за него.

Мне не хватало важной части меня самой.

Его.

Заставляя себя