Магнит для ангелов - Тимофей Александрович Решетов

между ним и Башней был устроен переход. Купол и переход, а также пространство рядом с ними были ярко подсвечены разноцветными излучателями, в сумерках все это выглядело завораживающе. Тени от различных построек, которые располагались тут и там, образовывали причудливые контуры какого-то неочевидного, но безусловно четко просчитанного силуэта.

Вдали, у самого горизонта на юг от Башни, виднелись сверкающие зубцы зданий гигантского мегаполиса, в котором Сева распознал свой родной город, в котором он прожил практически всю свою сознательную жизнь.

«Интересно, – думал он, пытаясь отгадать среди многочисленных вертикальных строений свой бывший блок, – что там сейчас происходит? Ведь я, получается, только вчера уехал оттуда, а сколько всего уже произошло! Если все, что говорит Ибелис, – правда, за эти сутки я успел прожить почти… месяц! И где только меня не носило!..»

Картины недавно пережитого прошлого проносились в памяти Севы. Все мысли его, подобно планетам на солнечной орбите, вертелись вокруг свидания с Машей. Он снова и снова возвращался в памяти в те несколько коротких минут, когда они шли с ней и ее собачкой в сторону метро, как она держала его под руку и как поцеловала его в щеку. Неужели все это было во сне?! Не может этого быть, ведь он помнит каждую деталь этой встречи, ощущение тепла Машиных рук, ее запах, блеск ее глаз…

Между тем вспоминались и другие события: как еще недавно они с Олегом пили вино в «Зове души» у Хрусталева, поездку в Ярославск и первый взгляд оттуда на север…

Тут Сева вгляделся пристальнее в окружающие его просторы. Он сканировал пространство между Башней и линией горизонта, стараясь обнаружить какие-то следы «потусторонней» действительности, но ничего необычного нигде не было видно. Тут и там в сумерках заходящего солнца блестели голубоватым светом излучателей привычные ему архитектурные формы городов-спутников, некоторые из которых он даже когда-то посещал. Жить там ему никогда не хотелось. В основном там обитал контингент рабочих и средних служащих, занятых в сфере производства и обслуживания. Хотя Сева всегда понимал, что это те самые зрители, которые обеспечивают его телерейтинг, он всегда ясно ощущал себя отделенным от них каким-то непреодолимым барьером бытия. Встречаться с ними лично у него никогда не было не то что желания, но даже и повода.

Кто они, все эти люди? Зачем они живут? Как они живут? Эти вопросы не беспокоили его никогда. И лишь сейчас – вдруг – ему захотелось посмотреть на них, побывать в их домах, у них на работе. «Смог ли бы я жить как они? – озадачился Сева. – Был ли бы я тем же, кто я есть, самим собой, если бы жил там?»

Тут ему вспомнился Михеич. По всей видимости, он происходил как раз из этой среды. Его манера одеваться, говорить, его всклокоченная борода выдавали в нем представителя самых простых, самых нижних слоев общества. И между тем… именно он сделался его проводником в совершенно новый мир – о существовании которого Сева никогда прежде и не подозревал, – в параллельную реальность, даже вступить в контакт с которой всего еще пару месяцев назад для него было делом совершенно немыслимым.

В его мыслях всплыли слова Ибелиса о том, что «они» давно наблюдали за ним и что сама его персона имела для «них» какое-то важное, решающее значение. С одной стороны, мысль о собственной исключительности наполняла Севу чувством гордого достоинства, но с другой – ему это было совершенно безразлично. За годы службы в телеиндустрии он настолько привык к своему «высокому» рейтингу, что сам по себе этот факт не значил для него практически ничего. Он всегда ясно осознавал – и в последние пару недель имел возможность многократно убедиться в этом, – что качество человека не зависит от общественного признания, скорее наоборот. Он вспомнил тут Виталия, который находился, по всем внешним понятиям, на самом дне общественной иерархии и при этом обладал какой-то небывалой, незримой и невыразимой силой, делавшей его выше и больше любых начальников и политиков, которых Сева повидал сотни на своем веку. «Есть Я – и все остальное, – вспомнилась Севе доктрина, которую Виталий поведал ему в самый первый день их знакомства, – а Бог – это перпендикуляр к этому всему».

Затем Сева вспомнил свое крещение. Он ясно увидел себя стоящим в храме, в тазу, и буквально ощутил, как Арсений аккуратно выливает на него воду из ведра. И тут в его мыслях вдруг всплыл вопрос, который задал ему Анастас Ибелис перед тем, как скрыться в темноте, вопрос о чаше. Сева вздрогнул. Не было сомнений, что все это суть элементы единого плана.

Со всей очевидностью он ощутил в этот миг всю многоуровневую глубину и серьезность тех событий, непосредственным участником которых он сделался. Предчувствие какого-то высокого предназначения озаряло его душу невыносимой радостью и в то же время заставляло его трепетать от собственной ничтожности. Сева попятился назад от стеклянной стены, опустился на пол и охватил голову руками. Им овладело ощущение бесконечного величия мироздания, он ясно увидел, что все в мире связано со всем остальным, что нет и не может быть никаких случайностей, ничто не отдается на волю случая, все обусловлено всем остальным и эпицентр этого всего – это он сам, его личное бытие. Глубина этого переживания была настолько немыслимой, настолько беспредельной, что Сева даже завыл.

– Ах воныть ты хде, – услышал он вдруг знакомый говор и, подняв голову, понял, что не ошибся, – ишь ты, лопушок, ха-ха, кудыть запрятылси. Ну-кась, вставай, вставай. Времичко, вишь, подходит, двигать надыть, на север, на север, милок ты мой, иттить нама надыть. А енто путь нелехкай, ох и непрастой…

– Михеич, – Сева вскочил на ноги, скинув с себя в один миг всю глубину и груз запредельности. – Михеич, дорогой! Как я рад тебя видеть!.. – он хотел было его обнять, но тот сделал предупредительный жест рукой.

– Ты ента, не кипиши особо, еще набалуисси, потом. А щас надо поспокойнее, давай-кась, в сибя-то приходь. Говорю тибе, дело не шутошное…

Тут Севе передалась вся серьезность момента, и он, как мог, взял себя в руки.

– Да, понимаю, – сказал он Михеичу. – Едем?

Михеич кивнул, развернулся и, пройдя всего шагов пятнадцать-двадцать, нажал какую-то кнопку на внутренней стене. Немедленно перед ними распахнулась дверь, за которой царил знакомый уже Севе полумрак. Они вошли внутрь. Пройдя какой-то одному ему понятной тропинкой между расставленных на полу и свисающих с потолка кристаллов, очень скоро они оказались у огромного светящегося кристаллического шара, с которого в прошлый раз началось Севино «путешествие».