Полуночный комендантский час - Пенелопа Дуглас

месте, и хоть это чувствуется невероятно, мне куда больше нравится, когда он берет контроль на себя. Чувствовать его на себе, ловить его темп, видеть, как он сам этого хочет...

— Тебе нравится? — шепчу я. — Нравится принимать меня?

Нравится ли ему чувствовать, насколько я тверд для него — так же, как я чувствую это, когда нахожусь внутри него?

Я сжимаю его мясистые ягодицы.

— Скажи хоть слово.

— Ты мне не нравишься.

И при этом его спина выгибается дугой, а с губ срываются тихие, прерывистые стоны.

Я опускаюсь губами к его уху.

— Мне кажется, твоя задница вовсе не против.

Он упирается локтями в матрас, чтобы удержать тело на месте под моими толчками.

— Ты такой тугой. — Я ускоряю движения бедер, касаясь большим пальцем его затылка и серебряной цепочки. — Скажи что-нибудь еще.

— И ты отвратительный любовник, — стонет он, и мне кажется, я даже чувствую, как он на мгновение подается мне навстречу. — Жестче.

И я уже не могу остановиться. Оттянув его голову за волосы, я впиваюсь в него поцелуями; его кожа уже покрыта соленой испариной, пока мы тяжело дышим и стонем в голос.

— Черт, — бормочет он. — Да.

Внутри меня все горит, словно под кожей взрываются крошечные фейерверки. Мне потребуется вечность, чтобы разлюбить его. Я влип. Иисус Христос.

— Где твоя могила? — спрашиваю я вдруг.

— Жестче.

— Где? — требую я.

Но я делаю то, о чем он просит, давая ему именно то, чего он хочет. Мой собственный оргазм подступает к горлу, глаза закрываются, а сознание словно уплывает куда-то вверх.

— В море, — наконец отвечает он.

Я сбавляю темп, переваривая ответ. В смысле — захоронение в море?

В голове кристаллизуется образ: его тело сбрасывают за борт, и оно тонет в глубокой, одинокой воде. Я до боли сжимаю челюсти.

Какого черта ему этого хотеть? Это же не кремация. Ты все равно остаешься там. По крайней мере, какое-то время. Просто тебя никто не сможет навестить. Ты остаешься один на один с холодом.

Я смотрю на его кожу, на волосы, на изгиб темной брови, и до меня внезапно доходит: завтра наступит куда быстрее, чем мы думаем.

Я опускаюсь лбом на его спину, вдыхая запах собственного мыла на его коже.

И замедляюсь. Входя и выходя из него, я позволяю руке блуждать по его телу, запоминая каждый сантиметр кожи и то, как мои губы прижимаются к его ребрам.

Заведя руку назад, он хватает меня за затылок, вскидывая бедра навстречу моим толчкам. Мы стонем, его темп нарастает, а я из последних сил сдерживаю собственный оргазм, подстраиваясь под его финиш.

Затем он замирает на секунду — может, на две, — его грудь опадает, а лоб утыкается прямо в простыню. Тяжелые выдохи срываются с его губ, пока он судорожно сжимает меня внутри себя.

Я целую его в волосы.

А затем, приподнявшись, делаю еще пять или шесть быстрых, жестких толчков.

— Ох, блять, — стону я.

Я кончаю, костяшки пальцев белеют от того, как сильно я вцепляюсь в него и в простыню. Каждая мышца натянута до предела, я вошел в него до самого основания, и мой член пульсирует так, будто внутри него бьется пульс толщиной с мою чертову руку.

Обессиленный, я падаю на постель рядом с ним, весь в поту. Стянув презерватив, я бросаю его в урну и вытягиваю салфетки, чтобы привести нас в порядок.

Даллас садится, но я стараюсь не обращать на него внимания. Все равно ночевать он здесь не останется.

Я откидываюсь назад, упираясь спиной в изголовье и натягивая на себя одеяло.

Он возвращается из ванной, натягивая на ходу джинсы и подбирая с пола рубашку.

Я молча смотрю, как он садится на край кровати, обувается, завязывает шнурки, а потом поднимается и надевает рубашку.

В следующий раз он останется на ночь.

— Никто другой к тебе не притронется, — предупреждаю я.

Он мой, и у меня найдется масса способов сделать больно любому, кто попытается пойти против меня.

— И я не притронусь ни к кому другому, — добавляю я, — пока ты в моей постели.

— Мне глубоко насрать.

Я закрываю рот, проглатывая подступающую ярость. Этого я и добивался. Пять лет назад он воспользовался мной, и мне нужна была точка.

Я не прошу его любви. Мне ее все равно не получить.

Я получил свое закрытие гештальта — либо же он очень скоро узнает, насколько далеко простирается моя фантазия, когда дело касается его драгоценной семейки.

Подняв глаза, он склоняет голову набок.

— Мистер Эймс.

Он чуть ли не кивает, словно и впрямь работает на меня.

— Мистер Йегер.

Он выходит. Я поднимаюсь на ноги, натягиваю штаны. Выйдя в коридор и кивнув охране через перила, я смотрю сверху вниз, как они открывают для него дверь. Он выходит под дождь, не оглядываясь и уже ненавидя меня.

Моему отцу было бы плевать. Его дружкам — тем более.

Я сжимаю кулаки, отгоняя накатывающее сожаление. Либо я держу все под контролем, либо нет, а он еще не заслужил того, чтобы я его отпустил. Пока нет.

Как только дверь за ним закрывается, я замечаю на подъездной дорожке «Бентли» отца, и у меня внутри все падает. Льюис, один из охранников, молча кивает в сторону коридора внизу. Твою мать.

Я спускаюсь по лестнице, на ходу бросая взгляд наверх и огибая перила — дверь в спальню Софии по-прежнему плотно закрыта.

Можно, конечно, подивиться, какого черта его принесло домой в самый разгар жары и перед лицом надвигающегося тропического шторма, но я и так знал, что утаить находку из склепа не выйдет. Слишком много народу было замешано, а он держит руку на пульсе абсолютно во всем.

Приблизившись к приоткрытой двери, я слышу, как он шуршит бумагами в кабинете — настольная лампа на его столе горит всё так же, как и час назад, когда я был здесь с Далласом.

Толкнув дверь, я шагаю внутрь и