Полуночный комендантский час - Пенелопа Дуглас

— Привет! — сияет она. — Ты останешься со мной?

— Да.

Она издает какой-то звук — среднее между писком и вздохом — и исчезает в своей комнате. Секунд через шесть возвращается с феном и щеткой.

— Дамарис собиралась сушить мне волосы, — говорит она, торопливо спускаясь по ступенькам.

Протягивая мне эту дрянь, она улыбается.

Я морщусь, даже не пытаясь скрыть отвращение, и забираю щетку с феном.

— Уверен, ты бы и сама справилась лучше, чем я.

Она направляется на кухню, бросая на ходу:

— Это расслабляет.

Я даже сестре волосы никогда не сушил, когда та была маленькой.

Следуя за ней, я хмурюсь, пока она усаживается на высокий стул у кухонного острова.

— А кто расчесывает тебе волосы, когда Дамарис нет? — спрашиваю я.

— Мой брат.

Я приподнимаю бровь, представляя эту картину. Он ведет себя с ней как отец. То есть так, как надо. Защищает. Опекает. Именно поэтому я не боюсь оставлять ее здесь одну, если меня не станет. Он о ней позаботится. Если, конечно, сумеет держать своего собственного папашу подальше.

Втыкая шнур фена в розетку, я колеблюсь. Но затем беру ее длинные пряди и провожу по ним щеткой.

Ее голова дергается назад.

— Ай, — ноет она. — Начинать надо с кончиков.

Я поджимаю губы. Была бы это Лив, я бы запустил эту долбаную щетку в окно, но доводить малую до слез мне не хочется. Собрав ее волосы в кулак, я расчесываю концы, а затем постепенно, движение за движением, поднимаюсь все выше, пока не начинаю вести щеткой от самых корней длинными, плавными мазками.

Пока я скольжу щеткой по ее каштановым локонам, меня словно прошибает током из прошлого.

Спальня родителей. Штора, раздуваемая бризом перед грозой. Мамин счастливый вздох, когда я расчесывал ее длинные, блестящие черные волосы. Наверное, мне тогда было лет девять или десять.

Моя рука двигается сама собой, расчесывая волосы Анны-Кэтрин, и мне чудится, будто мамина рука тянется назад и касается моей во время расчесывания.

Я моргаю, в глазах стоит влага, а в горле щемит но я включаю фен и принимаюсь за работу.

Через мгновение она откидывает голову назад, точь-в-точь как мама, а я продолжаю сушить ее волосы и одновременно расчесывать.

Я совсем забыл, что иногда расчесывал ей волосы в детстве. Почему я этого не помнил? Это же хорошее воспоминание, а их у меня с ней почти не осталось.

Я выключаю фен, кладу его на стол и продолжаю мягко гладить девочку по голове.

Я не смог помочь матери, но могу попробовать с Анной-Кэтрин.

— АК?

Она слегка болтает ногами.

— Мм?

— Ты же понимаешь, что он тебе не... настоящий брат?

Ее ноги замирают. Я знаю, что это жестоко, но ей нужна хоть какая-то ясность. Ей пора научиться бороться за себя, а не слепо доверять другим. Кто-то должен сказать ей это вслух хотя бы раз.

— Он называет тебя сводной сестрой, — подчеркиваю я. — Не родной.

Она пожимает плечами.

— Ой, да ничего страшного.

Она пытается обратить все в шутку, но ей будет намного лучше, если она наконец начнет задавать вопросы и брать ответственность за свою жизнь.

— Для него ты не Анна-Кэтрин, — я снова провожу щеткой по ее волосам. — Ты — София.

Я слышу, как она сглатывает, и ее голова чуть опускается.

— Каллум превратится в него, — говорю я ей.

Возможно, он всегда будет любить ее и изо всех сил стараться оградить, но стресс и мрак его мира все равно просочатся к ней. Может, кто-то из его деловых партнеров подловит ее здесь на какой-нибудь вечеринке. Может, «Комната Вулфа» окончательно забьет Каллуму баки. Может, ему придется отправить ее подальше, чтобы просто сохранить ей жизнь.

Она не вечно будет принцессой в их собственном замке.

— Я ему нравлюсь, — защищает его она. — Он заботится обо мне.

— Заботится. Ты ведь думала, что и Гарретт тоже.

Она судорожно втягивает воздух, и прежде чем я успеваю взять свои слова назад, она начинает яростно мотать головой из стороны в сторону. Точно так же, как тогда, когда у нее случился истерический срыв с Каллумом.

Черт.

— Нет, нет, нет... — Она начинает плакать, ссутулившись.

Я швыряю щетку на стол.

— Анна-Кэтрин, посмотри на меня.

Но она соскакивает со стула, проносится мимо меня в прихожую, и ее тяжелые шаги гулко отдаются на лестнице.

— Сука! — рычу я.

Пиздец.

— Анна-Кэтрин!

Я вылетаю в прихожую и бросаюсь наверх на ее плач. Какого хрена я вообще ей это сказал?

Разве я не прав? Прав. Ей давно пора думать о себе, защищать собственную шкуру и катиться из этого города ко всем чертям!

Но внушать ей, что Каллум о ней не заботится, — только портить ей самооценку. Пусть он и долбаный мудак, но пока что он единственный, кто ее не предал.

Мне следовало просто уйти.

Я хватаюсь за перила, взлетаю по ступеням и врываюсь в ее комнату. Застаю ее с обхваченной руками головой — она сидит и захлебывается слезами.

Насколько близко она подошла к тому, чтобы окончательно расклеиться?

Я подхватываю ее на руки, прижимаю ее голову к груди, пока ее всю колотит.

— Танцующие медведи, — шепчу я, лихорадочно пытаясь вспомнить слова. — Нарисованные... крылья.

Черт, дальше я не помню.

— Танцующие медведи, — снова затягиваю я, надеясь, что она подхватит. — Нарисованные крылья.

Давай же, малышка. Ее тело дрожит, и я уже чувствую, как слезы пропитывают рубашку насквозь.

Но до меня доносится ее голос:

— То, что я почти помню...

Она продолжает петь, и я подхватываю мотив, сливаясь с ней в припеве, пока наше дыхание не начинает звучать в унисон.

К моменту, когда песня затихает, ее голос звучит уже уверенно, а я немного расслабляюсь. Слава богу, обошлось без истерики, как в тот раз с ним. Иначе мне