Исцелить душу - Опал Рейн

И каждый раз, когда она наклонялась еще ближе, чтобы нанести капельку краски, его сердце начинало бешено колотиться, как барабан. Как бы он ни хотел, чтобы оно успокоилось, его хвост непроизвольно постукивал по земле. Но ни сердце, ни разум не желали униматься, надеясь, что она придвинется еще хоть на йоту ближе. Сердце билось маниакально в предвкушении, в нервной надежде.

Это становилось невыносимым, особенно когда она начала рисовать прямо над его лбом, немного отстранившись, но всё еще оставаясь пугающе близко. Когда её губы снова шевельнулись, он не смог устоять. Прежде чем она успела прикоснуться к нему кистью, он приподнял морду и подался вперед, прижимаясь к ним передними клыками. Пухлая, теплая мягкость её губ, обволакивающая кость, послала дрожь наслаждения через всё его существо.

Она отпрянула и прикрыла рот рукой, которой только что придерживала его голову.

— Ты только что украл поцелуй? — спросила она из-за пальцев.

— Украл.

Хотя он знал, что не стоит этого делать, он облизнул клыки, чувствуя призрачный след её прикосновения. Он хотел вобрать вкус этого похищенного поцелуя в себя.

— Ну нееет! — простонала она, прижимая ладонь к его клыкам, чтобы остановить его. — Я же просила не делать этого, пока не высохнет! Ты всё размажешь.

Магнар обхватил её предплечье, полностью спрятав его в своем кулаке, отвел её руку и лизнул ладонь. Её лицо дернулось, она издала короткий вдох, прежде чем он провел языком по внутренней стороне её запястья. Её дрожь усилилась, и она издала сдавленный звук.

Её лицо залил милый румянец. Она напряглась, но не отстранилась.

— Э-это щекотно.

— Ты очень чувствительна повсюду, мой маленький ворон.

Он отпустил её руку, чтобы просунуть обе свои ладони под подол её юбки и провести самыми кончиками когтей путь от щиколоток до бедер. Её ноги подкосились от этой ласки, особенно когда он коснулся подколенных впадин. Он подхватил её за бедра сзади, не давая упасть.

— Магнар… — Она прикусила внутренний край нижней губы, и её запах стал едва заметно меняться, превращаясь в нечто куда более заманчивое, чем просто морозные красные яблоки.

— Ты самое прекрасное существо, которое я когда-либо видел, — прохрипел он, снова ведя ладонями вверх. — Я не могу сопротивляться желанию касаться тебя.

Он пожалел, что она убрала руку с его челюсти, чтобы положить её ему на плечо. Он хотел лизнуть её ладонь в знак признательности, пока его когти скользили по округлым ягодицам, которые были удивительно мягкими снаружи, но упругими, если их сжать. Но он не стал их мять. Он просто продолжил свой путь вверх по её бокам, минуя изгибы бедер.

— Мы не должны делать этого сейчас, — прошептала она, но её тон был слабым — будто это совсем не то, чего она хотела на самом деле.

Её взгляд метнулся вниз, к его коленям, где покоился маленький Фёдор. Он хотел, чтобы Делора была под его руками, под его языком, чтобы она стонала для него, когда бы он ни пожелал, но их детеныш всегда был с ними.

Прошлой ночью он намеренно, но хитро разбудил её перед тем, как встать, надеясь, что она пойдет с ним. В тот миг, когда она открыла глаза, она уже кусала губу, лениво глядя на него еще до того, как он успел подняться.

К сожалению, они могли инициировать близость только таким образом. Ей нужно было лежать неподвижно и спать, чтобы они могли начать, но всякий раз, когда они пытались оставить Фёдора одного, не убаюкав его до полной отключки, тот поднимал крик.

И хотя они не пробовали, им не нужно было быть гениями, чтобы понять: оставлять Фёдора в доме одного — не вариант. Он начал бы биться черепом о входную дверь, умоляя и борясь за право быть с ними.

Каждый раз это расстраивало Делору, и Магнару было трудно сосредоточиться на этой красоте, когда она беспокоилась. И он видел, что попытка прикоснуться к ней, пока малыш рядом, ни к чему не приведет.

Магнар, стараясь не размазать краску на лице, ткнулся кончиком морды в её челюсть и обхватил её за талию. Его огромные руки почти смыкались на её торсе, мизинцы легли на округлые бедра, и только когти касались друг друга. Если бы он держал человека поменьше, пальцы бы перекрывались, и он бы всё время боялся переломить её пополам.

— Я не пойду дальше, — пообещал он, надеясь, что она просто позволит ему подержать её.

Было что-то в её теле, что дарило ему чувство эйфории всякий раз, когда выпадала возможность обнять её. Оно было теплым, чувственным и казалось абсолютным блаженством. Её кожа была настолько чувствительной, что малейшее движение его когтей по позвоночнику или под этими чудесными холмами на груди заставляло её дрожать в его объятиях, почти тая.

Теперь, когда ему было позволено касаться, Магнар жаждал этого еще сильнее, чем прежде. Он не мог быть внутри неё — ноющая боль, которая отказывалась утихать, — и единственный способ найти покой заключался в этом райском ощущении её близости к любой части его тела.

Прошло три ночи с тех пор, как она впервые попробовала его на вкус, и на ней оставался стойкий запах, который успокаивал его разум. Когда он впервые встретил Рею, она пахла ветками и шипами, свежестью и чистотой. Но в какой-то момент, после их совместного похода в деревню Демонов, от неё начало пахнуть соленой сладостью — чем-то, что стало для него мощным сдерживающим фактором. Это пахло как обладание, как метка, которую он чувствовал нутром и понимал: вмешиваться нельзя. Магнар тогда не осознавал сути. Он просто знал, что не должен подходить к Рее слишком близко, иначе ему стоит опасаться того, кто оставил этот след — Орфея.

Тот же самый аромат теперь покрывал Делору, но он исходил от него. Как бы тщательно она ни мыла кожу, она не могла избавиться от него сразу. Запах притуплялся в течение дня, естественные масла её тела приглушали его, пока он снова не обновлял его следующей ночью.

Вот уже три ночи Делора была, так или иначе, покрыта его семенем. Будь то внутри — оттого, что она выпивала его (он содрогался каждый раз при этом воспоминании, а сферы на миллисекунду вспыхивали фиолетовым), или от капель, которые не попадали на губы и покрывали её лицо и грудь.

Казалось, он пометил её как свою, даже если не мог обладать ею полностью. Она принадлежала ему, и теперь любой другой