Тень и пламя - Рина Рофи

таяли на моем горячем лице, смешиваясь со слезами. Я не знала, куда бегу. Знало только одно — я не могу оставаться. Не тогда, когда в его глазах больше не было человека, а только Альфа, готовый сломать свою пару.

— Лиля!

Его крик прорвал вой ветра и хруст снега под моими ногами. В нем не было ярости. Только какое-то дикое, животное недоумение. Он не кричал «стой» или «вернись». Он просто выкрикнул мое имя, будто не мог поверить, что я действительно могу убежать. Но я не обернулась. Я только прибавила шагу, впиваясь пальцами в ладони, чувствуя, как ледяной ветер режет щеки. Его голос догнал меня, ударив в спину, но не смог остановить. Я бежала. Сквозь завесу падающего снега, в ночь, оставляя позади его крик, его долг и ту версию себя, что была готова сломаться.

Я остановилась, когда ледяная дрожь стала настолько сильной, что ноги сами подкосились. Холод, как тысяча игл, впивался в голую кожу. Я посмотрела вниз: тонкая рубашка и жилетка промокли насквозь и облепили тело, юбка нещадно задиралась ветром, а гетры давно превратились в хрустящие ледяные манжеты. Пуховик остался в академии.

Оглянулась. Академии не было видно. Только белая, безмолвная пелена снега, затянувшая знакомые тропинки. Я стояла посреди пустыря на окраине города, и только редкие огни уличных фонарей пробивались сквозь метель, отбрасывая длинные, искаженные тени. Воздух обжигал легкие, и каждый вдох был похож на лезвие. Я была одна. Совсем одна. И до смерти замерзшая. Я повалилась на колени в сугроб у ствола старого дуба и разрыдалась. Мне было все равно, что снег забивается под промокшую рубашку, что тело сводит от холода. Внутри все горело. Горело от унижения, от ярости, от страха и от этой душераздирающей боли, которую он причинил.

Слезы текли по щекам, тут же замерзая на коже ледяными дорожками. Я плакала не тихо, а громко, надрывно, захлебываясь, как ребенок, потому что в этот момент я и была ребенком — напуганной, потерянной и абсолютно одинокой. Дерево молча принимало мои рыдания, а метель, казалось, лишь злорадствовала, закутывая меня в свой ледяной саван. Мне было все равно. Пусть замерзну. Пусть он найдет меня здесь, закоченевшую и бездыханную. В этот миг это казалось меньшим злом, чем возвращаться к нему и смотреть в те глаза, где не осталось ничего человеческого.

Я устала.

Слова, которые я никогда не решалась произнести даже самой себе, вырвались наружу вместе с ледяным паром от дыхания. Они повисли в морозном воздухе, такие же оголенные и беззащитные, как и я. Я устала быть Белой Волчицей. Устала нести это бремя, этот дар, который чувствуется скорее проклятием. Устала от вечного ожидания — от матери, от отца, от всего клана — что я стану той, кем должна быть. Я устала быть Лилей Теневой. Наследницей клана Черных Волков. От этого груза истории, долга, ответственности, который давит на плечи с самого детства. От необходимости всегда быть сильной, всегда быть начеку, всегда соответствовать. Я устала от того, что моя жизнь была предопределена с самого начала. От того, что я должна выйти замуж за свою «истинную пару», как будто я — вещь, которую нашли на полке и подобрали по размеру.

И больше всего я устала от того, что этой парой оказался он. Рэй. От его дикости, его собственничества, его ярости. От этого вечного противостояния, которое выматывает душу.

Я провела дрожащей рукой по шее, под тонкой, мокрой тканью рубашки, чувствуя под пальцами шрам — метку его зубов. Метку, которая навсегда связала меня с ним. От этого я устала больше всего. Быть чьей-то. Даже если это «истинная пара».

Я сидела под деревом, вся промерзшая, и плакала. Плакала от усталости, которая была глубже, чем холод, пронизывающий до костей. Просто... устала. Холод становился невыносимым. Он проникал глубоко внутрь, вытесняя последние остатки ярости и отчаяния, оставляя лишь леденящую пустоту. Силы покидали меня. Голова тяжело склонилась на грудь.

Где-то в глубине, моя волчица выла. Не в ярости, а в панике. Она умоляла, требовала, приказывала — обратиться. Вызвать шерсть, когти, ту самую силу, что согреет, позволит выжить. Это было так просто.

Но я... я лучше замёрзну.

Эта мысль была последней, ясной и спокойной, прежде чем тьма накрыла меня с головой. Лучше замёрзну, чем снова стану той, кем он хочет меня видеть. Лучше замёрзну, чем вернусь.

Глава 39. Боль

Я проснулась. Резкий, знакомый запах антисептика ударил в нос. Стерильная белизна потолка. Шипение капельницы. Я лежала в медицинском крыле Академии.

Первое, что я почувствовала — давящее, сковывающее тепло. Грубые шерстяные одеяла, грелки. Моё тело было спасено. Вытащено с того края, куда я так отчаянно рвалась.

И горькая, солёная горечь наполнила меня. Они не дали мне уйти.

Меня колотил озноб. Мышцы сводило судорогами, зубы выбивали дробный, неконтролируемый стук. Под одеялами было жарко, почти душно, но внутри — лед. Я чувствовала, как по моей спине пробегают мурашки, а кожа горит огнем. Температура. Поняла я, с трудом фокусируя взгляд на потолке. Я не просто замерзла. Я заболела. Мое тело, сильное тело волчицы, сдалось под натиском холода и отчаяния.

Ирония была горькой, как полынь. Я хотела убежать, исчезнуть, а вместо этого оказалась здесь. Сломанная, больная и еще более уязвимая, чем прежде. Каждый вздрагивающий мускул, каждый пробивающий пот напоминали мне о моем провале. Я не смогла даже этого. Не смогла убежать по-настоящему.

Я повернула голову — движение далось с трудом, будто шею сковывала ржавая арматура. И увидела его. Он сидел на стуле в ногах койки, склонившись вперед. Его темные штаны были покрыты замерзшими комьями снега, словно он продирался сквозь самые глухие сугробы. В его мощных, обычно таких уверенных руках, зажата была картонная чашка с кофе. Он не пил. Просто держал ее, глядя в одну точку на полу.

Он нашел меня. Он принес меня сюда. Спас.

Горькая, едкая волна поднялась у меня в горле. Ну, конечно. Конечно, он нашел. Его вещь. Его собственность. Он не мог позволить ей просто так исчезнуть, сломаться, умереть. Это было бы ударом по его репутации, по его статусу Альфы. Найти и вернуть — его право и его обязанность.

Я отвернулась к стене, сжимая веки, пытаясь заблокировать этот образ — его усталую, заснеженную фигуру. Но он уже был выжжен на сетчатке. Спаситель и тюремщик в одном лице. И от этой мысли мне стало еще хуже,