Тень и пламя - Рина Рофи

И тогда, в полной тишине и одиночестве, стена, что держала меня все это время, рухнула. Я не просто заплакала. Я рухнула на кровать, и из груди вырвалось что-то первобытное, душераздирающее. Я ревела. Так, как никогда еще не ревела — с надрывом, с истерикой, с чувством полной потери контроля над собственной жизнью. Слезы, которые я сдерживала перед ним, перед всеми, хлынули потоком, горячими и солеными, заливая подушку.

Я ревела о своей украденной свободе. О своем растоптанном достоинстве. О том будущем, которое меня ждало, если я не сбегу. И о том страхе, который грыз изнутри — а вдруг не получится? А вдруг он найдет? Эти рыдания были криком загнанного в угол зверя, который уже не видел выхода, кроме как вырвать себе клыками и когтями свободу или умереть в попытке. Дверь тихо отворилась — у Даны, как у подруги, был свой ключ. Она не сказала ни слова. Не спросила «что случилось?». Она просто вошла, увидела меня, сжатую в комок на кровати, сотрясаемую беззвучными, давящими рыданиями, и молча опустилась рядом со мной.

Ее рука легла на мою спину, и она начала гладить — медленно, ритмично, без лишних слов. Она не пыталась меня утешить пустыми фразами. Она просто была рядом. Ее молчаливое присутствие, ее тепло были единственным якорем в этом море отчаяния.ьЯ не отталкивала ее. Наоборот, я прижалась к ее колену, и мои рыдания стали еще громче, еще бесконтрольнее, потому что теперь мне не нужно было держать все в себе. Потому что рядом был кто-то, кто видел меня не «невестой Багрового» или «Белой Волчицей», а просто Лилей. Сломанной, напуганной и абсолютно одинокой девушкой.

Мы сидели так, казалось, вечность — она на полу, я на кровати, в комнате, залитой слезами и тихим утешением ее ладони. И в этом молчаливом сочувствии была сила, которой не было в ярости Рэя. Сила, которая напоминала, что я не одна. И что, возможно, у меня еще есть шанс.

Дана говорила тихо, ее рука не останавливала своих успокаивающих движений по моей спине.

— Лиль, вы оба перешли черту, — сказала она, и в ее голосе не было осуждения, лишь тяжелая констатация факта. — Я не оправдываю его. То, как он поступил... это отвратительно. Но, черт... — она вздохнула, — ...ты задела его. Очень сильно.

Она сделала паузу, давая мне понять, что это не упрек, а попытка до меня достучаться.

— Ты видела его лицо, когда ты назвала его «кобелем»? Ты не просто отказалась подчиниться. Ты публично унизила Альфу в самой его сути. Для него это... это хуже, чем физический удар. Ты поставила под сомнение саму основу его существования.

Она снова замолчала, и в тишине были слышны лишь мои прерывистые всхлипы.

— Я не к тому, что ты была не права. Ты имела полное право на свою ярость. Но ты должна понимать... теперь ты разбудила в нем не просто гнев. Ты разбудила того зверя, который будет готов на все, чтобы доказать свою правоту. И это... это будет ужасно. Для вас обоих.

Я подняла к ней заплаканное лицо, и голос мой сорвался на шепоте, полном отчаяния и решимости.

— Дан, я знаю... — я сглотнула ком в горле. — Самое ужасное... я знаю. Я понимаю, что теперь он не отступит. Но я... — я сжала ее руку, ища опоры, — ...теперь я еще больше не хочу этой свадьбы.

Эти слова были выстраданы каждой слезой, каждым унижением, каждым проявлением его дикой, неконтролируемой сути.

— Раньше это было просто... долгом. Неизбежным злом. А теперь... — я закрыла глаза, снова чувствуя его грубые губы на своих, его хватку, его слова. — Теперь это будет тюрьма. Пытка. Каждый день. Я не смогу, Дан. Я не переживу этого.

Я посмотрела на нее, и в моих глазах, вероятно, читался настоящий, животный ужас.

— Я должна сбежать. До свадьбы. Это не каприз. Это вопрос выживания.

В ее глазах не было удивления. Лишь глубокая, бездонная грусть и понимание. Она видела то, во что превратились наши «отношения». И она знала, что я права.

Я вытерла слезы тыльной стороной ладони и посмотрела на нее с новой, горькой ясностью.

— Дан, — сказала я твердо. — Я тебя в это не буду вмешивать.

Она хотела что-то сказать, запротестовать, но я остановила ее взглядом.

— Нет. Слушай. Тебе потом Марк голову откусит за вмешательство. А Макар... — я покачала головой, — ...он будет разрываться между тобой и долгом перед кланом. Я не могу. Я больше никого не подставлю.

Я взяла ее руки в свои, сжимая их с силой.

— Я сама. Сама все спланирую. Сама уйду.

В моих словах не было бравады. Была холодная, одинокая решимость. Я понимала, что иду на это в одиночку. Что никто не сможет мне помочь, не рискуя собой. И я не была готова платить такую цену за свою свободу.

— Ты... ты просто будь моим другом. Как сейчас. — Мой голос дрогнул. — И... если что-то пойдет не так... просто помни, что я пыталась.

Это было прощание. Заранее продуманное. Потому что каким бы ни был план, шанс на провал всегда существовал. И если это случится, я хотела, чтобы хоть один человек знал правду. Я глубоко вздохнула, вытирая последние следы слез с лица. Грусть и отчаяние медленно отступали, сменяясь знакомым, холодным расчетом. Адреналин от предстоящей битвы вытеснял саморазрушение.

— А сейчас, — сказала я, поднимаясь с кровати и подходя к зеркалу, чтобы поправить растрепанные волосы, — сейчас библиотека. И доклад по экономике. С ним.

Я встретила свой взгляд в отражении. Он был красным от слез, но теперь в нем снова горел огонь. Не ярости, а решимости.

— Мне нужно собраться, — прошептала я скорее себе, чем Дане.

Это была не просто учеба. Это была следующая битва. Но на этот раз поле боя было мне знакомо — формулы, графики, аргументы. Здесь его грубая сила и дикие инстинкты значили куда меньше. Здесь у меня был шанс.

Я повернулась к Дане, на моем лице появилась слабая, но твердая улыбка.

— Не волнуйся. На этот раз я буду играть по своим правилам. И по правилам Академии. Он не сможет придраться к цифрам и фактам.

Я взяла сумку с учебниками. Дрожь в руках утихла. Страх никуда не