Прачка на краю реки - Меган Шейд

Не сводя с нее глаз, я сдергиваю тунику, избавляюсь от сапог и отстегиваю кинжал с бедра. Она следит за каждым моим движением, глаза темные, грудь вздымается в такт дыханию.

— Ты уверена, что хочешь этого? — спрашиваю я. Остановиться сейчас было бы смерти подобно, но после всего, через что она прошла, я не вынесу и шага, пока не буду уверен, что она полностью понимает, чего я жажду. Пока она сама не возьмет контроль в свои руки.

Она кивает, разводя колени шире, и от этого зрелища я наливаюся немыслимой, мучительной болью внизу живота.

— Боги ниже, — хриплю я.

У меня не хватает силы воли даже снять килт. Опустившись перед ней на колени, я приподнимаю ее ногу и целую изувеченную кожу на щиколотке.

— Я освобожу тебя от этой цепи, даже если это будет последнее, что я сделаю в жизни, — хриплю я, скользя языком вверх по ее икре, по бедру.

Целую все еще чувствительный центр, целую ее грудь. Пробую на вкус каждую веснушку на ее носу и щеках, а затем снова забираю ее губы, запуская пальцы в ее дикие, прекрасные волосы.

— Прости, что сомневался в тебе. Я знаю, кто ты, — говорю я, пристраиваясь у самого ее входа. — Я знал это уже давно. Просто был слишком слеп, чтобы увидеть истину.

— Не извиняйся, — шепчет она, проводя ладонью по моему лицу.

Я поворачиваю голову, целуя ее ладонь изнутри.

— Я буду каждый день просить прощения за боль, которую причинил. Я дам тебе столько радости, столько наслаждения, сколько ты даже не можешь вообразить.

Я подаюсь вперед всего на дюйм — и это самый божественный миг за всю мою жизнь.

— Целого века не хватит. И двух, — шепчу я, входя глубже, смакуя то, как ее тело послушно и мягко подается вокруг меня. Окутавший нас жар — дар самих богинь, наслаждение, неведомое мне прежде. Добравшись до самого ее дна, я замираю, впитывая памятью каждое ощущение.

— Ты моя, mo chridhe, — шепчу ей в шею.

— Твоя, — отзывается она эхом, толкаясь навстречу и принимая меня еще глубже, до невозможности, и это окончательно ломает меня.

Я выхожу почти до конца и снова ввергаюсь в нее, мерно и глубоко, пока все тело не начинает гудеть, словно магия обвивает нас коконом, сплавляя воедино. Словно нашему союзу не нужны благословения Судеб — мы творим волшебство сами. Магию, которая принадлежит только нам двоим.

Беа двигается в унисон со мной, задыхаясь и стоня, пока я шепчу ей на ухо. Извинения и хвалу. Преданность и тоску. И когда ее стенки снова начинают сжиматься, губы приоткрываются, а голова запрокидывается в преддверии нового пика, я теряю себя внутри нее.

Слова уже сказаны. Моя клятва отомстить за нее ясна. Мое раскаяние и любовь — всё было высказано вслух.

Поэтому теперь своим телом я даю этой женщине совсем другую клятвою.

Я буду поклоняться ей.

Я буду беречь ее.

Я буду защищать ее.

И когда я изливаюсь внутри нее, а наше общее исступление накрывает нас единой волной, я заставляю себя — хотя бы на мгновение — забыть всё, что было до этого, всю боль и страдания моего прошлого, и позволяю себе снова жить и любить.

72 БЕА

Я прижимаюсь к груди Бреннена, чувствуя себя по-настоящему в безопасности впервые за целый век. Даже дольше, но до конца расслабиться я не могу. Слишком многое произошло. Слишком многое открылось.

Смерть Саорси. Поступки Карателя.

Пальцы Бреннена скользят вверх и вниз по моим рукам, пока мы лежим в тишине, его дыхание глубокое и ровное. Его рука замирает, и я гадаю, не заснул ли он.

Надеюсь, что да.

Может быть, во сне он сможет отдохнуть от ужаса потери сестры.

— О чем ты думаешь? — спрашивает он, и его глубокий баритон отзывается вибрацией во всем моем теле.

Я целую жесткие волоски на его широкой, мускулистой груди.

— Я здесь, с тобой, — говорю я, и каким-то образом чувствую его ответную улыбку. Он притягивает меня ближе, устраивая подбородок на макушке моей головы.

— А ты о чем думаешь? — спрашиваю я, прижимаясь к нему сильнее.

Он вздыхает.

— Тоже о тебе. Но еще о своей семье. О… — он замолкает, и мое сердце сжимается от боли за него.

— Марсайли. Ты можешь произнести ее имя. Меня это не сломает, — говорю я, оставляя еще один поцелуй на его груди.

— Нет. Я думал не о ней. Марсайли хотела бы, чтобы я был счастлив. А то, что между нами… это… я даже описать не могу. Всё совсем не так, как то, что я чувствовал раньше. — Он сжимает меня чуть крепче. — Я просто не понимаю, как я мог служить женщине, которая отняла у меня так много. Годы моей жизни, потраченные впустую на месть не тому человеку. Твою свободу. И я не понимаю, как Саорси… — он останавливается, не в силах продолжить, и делает глубокий вдох. — Когда Каллех отправила меня сюда, она держала нити моих братьев и сестер и сказала: «Какие длинные нити». У нее должна была быть долгая жизнь. Если бы ее оборвали раньше времени, у тебя было бы видение. Ты должна была суметь это предотвратить.

Я закрываю глаза, сдерживая спазм боли. В его словах нет жестокости, но он прав: я должна была это остановить.

— Я бы очень хотела. Но ее убил огонь Атайра. Я видела это. Кто-то видел нас вместе, и Каллех наказывает тебя за это. — Мой голос срывается, вина давит так сильно, что едва не ломает меня, но я делаю глубокий вдох. Ни один из нас в этом не виноват. Вина лежит на ком-то одном. Только на одном человеке.

— Если видения приходят от Каллех, обрывающей нити независимо от Ткачихи и Судьи, — продолжаю я, — возможно, это все объясняет. Если Каллех убедила сестру изменить ее меру, одежда будет приходить, как и всегда. Или, может быть, ей было суждено умереть именно так. Может быть, ее нить была не такой длинной, как у других. Может быть, ей было суждено погибнуть, что бы мы ни делали.

Он выдыхает, и хотя я знаю, что это неправда, я надеюсь, что Бреннен верит в это. Если мысль о том, что эта смерть была предопределена ее пряжей, принесет ему хоть крошку утешения, если это снимет хотя бы часть той вины, которую, я уверена, он будет нести до конца своих дней, я хочу, чтобы он в это верил.