Что есть Книга, или Правила пользования библиотекой - Ирина Чеботарь

три рубля и отправилась благодетельствовать старую попрошайку, именно собиранием милостыни занимались цыгане в наших краях. Рамира не было дома, и я этому радовалась. Падшее положение родичей и их нежелание изменить унизительную участь сильно удручали моего мужа.

- Возьмите, - протянула я подношение.

- Девушка, на хлеб я себе сама заработаю. – Ответила женщина с горечью.

Я всмотрелась в её черты и всё поняла, но мой разум не желал смиряться с увиденным, и потому я спросила:

- Зачем тогда пришли?

- Я пришла к цыгану, который живёт на этой улице.

Ощетинившись, как дикая кошка, я прошипела:

- Но на этой улице нет цыган. – Рамир никогда не рассказывал мне свою историю, но я чувствовала его боль и в любой момент была готова защитить любимого человека.

- Значит, ты та самая девушка. – Глаза цыганки засияли, и я поняла — никакая она не старуха, слезы иссушили эти мучительно знакомые очи, вечная тоска состарила ещё хранящее упругость тело прежде времени.

- Да, это я. А вы его мать?

- Можно мне войти.

- Конечно. Извините, что приняла вас за нищенку.

- Ничего.

Я вела её в дом, а душа моя, смутно предчувствуя грядущие беды, стремилась вытолкать незваную гостью за пределы моего счастливого мирка, в который она так неосторожно вторглась. А за нею уже стремительно неслась чёрная туча моих несчастий.

Я вела себя сдержанно, не проявляя ни теплоты, ни отчуждённости. От меня, как от хозяйки, требовалась любезность, и я была любезна, проявляла гостеприимство, но в разумных пределах.

Цыганка принимала мою манеру поведения стоически и даже испытывала некое наслаждение. У меня сложилось впечатление, что возьмись я оскорблять её, она бы и это приняла с превеликим удовольствием. Казалось, моя гостья доживает последние свои дни, а потому принимает жизнь во всех её проявлениях и каждое из них, неизменно приносит ей только радость, пусть то унижения, или даже побои. Я и не догадывалась, как близка была к истине.

Предложенный чай был с энтузиазмом принят.

Она брала чашку, как аристократка, отпивала мелкими глоточками и надолго возвращала сосуд на блюдце.

- Рамир ничего не говорил мне о вас, - сообщила я наконец.

- Да. – Цыганка согласно качнула головой, - по нашим законам у него нет семьи, он отверженный.

Вот тогда-то я и узнала страшную историю Рамира, как он был оговорён и осквернён, как изгнали его из табора, а когда раскрылась правда, ничего не смогли исправить. Потому что в традиции не предусмотрен обратный ход. Мне бы обрушиться на цыганку с кулаками и вытолкать её за дверь, но я сидела неподвижно, как статуя. Я чувствовала, как страдает моя гостья. Как ни стараться, хуже ей не сделать.

- У вас ведь есть сын? – Глаза её ожили.

- Да. Он спит. – Я повела её в комнату.

Она недолго любовалась внуком, я наблюдала за нею и проникалась к ней тёплым сочувствием. По чертам, по жестам видно было, что скоро она уйдёт и никогда больше не побеспокоит нас.

- Он прекрасен.

- Как ваш сын.

При упоминании сына, лицо её омрачилось.

- Какая-то книга. – Глаза цыганки сделались безумными. – Не позволяй ему писать книгу. Заклинаю тебя. Книга погубит его и всех, кто возьмётся ему помогать. А если не сможешь спасти Рамира, сбереги хотя бы дитя.

Скоро мы расстались и, как теперь мне стало известно, навсегда. О той встрече я ничего не сказала Рамиру. А теперь знаю, что и он утаил от меня свидание с матерью, случившееся многим позже, незадолго до его смерти.

Сколько ночей после не спала я, всё думала, присматривалась к безмятежному лику глубоко спящего супруга. Однажды в почтовом ящике я нашла письмо для Рамира из Одессы. У Рамира оставалась одесская прописка, ежемесячно он высылал деньги какой-то чужой ему старушке, за что она его не выписывала. Я честно отдала письмо мужу не вскрытым. Он читал, хмурился и, наконец, сообщил:

- Бабулька моя умерла.

Я никогда не видела одесситку, потому лишь покачала головой.

- Ничего, припишешься наконец здесь. А то, неровён час, с работы выпрут.

- Нет, не выпрут, меня ценят.

- Хм. – Я знала, что Рамир для своего предприятия приобретение более чем ценное.

- Старушка отписала мне своё имущество. – Растерянно признался мой цыган.

- У неё не было родных?

- Не было. Я должен слетать в Одессу, организовать похороны.

- На которые никто не придёт. – Мне стало грустно и очень жалко далёкую незнакомую женщину. – Мы с Ванечкой тоже поедем.

После похорон Рамир стал задумчив. Нам предстояло пожить в Одессе ещё какое-то время, чтобы продать дом и участок. Предложений поступало много, но Рамир все их отклонял, а однажды сказал.

- Тебе не кажется, что Ване здесь лучше?

Ваня наш часто простужался, большинство врачей склонялись к мнению, что климат ему не подходит.

- Не кажется, так и есть.

- А что если…

- Я согласна.

Так мы и остались жить в Одессе в милом домишке на берегу лимана. Скоро Рамир переманил на новое место жительства Петра. За ним потянулась и Таня. Казалось, ничего не препятствует нашему тихому счастью. Однако, беззаботное житьё длилось не долго.

Однажды мне приснился крайне неприятный сон: я видела Рамира с другой женщиной чуть моложе и гораздо красивее меня. Следующая ночь тоже не порадовала, в новом сне я хоронил Рамира. Сны превратились во вторую сторону моей жизни, по несколько раз в неделю я хоронила кого-нибудь из близких, в остальное время получала на блюдечке явные свидетельства супружеской измены. Сны выматывали меня, доводили до исступления. Сначала начались недопонимания, потом ссоры.

Понятие «мы» кануло в Лету, теперь каждый из нас существовал отдельно. С Рамиром тоже что-то творилось. Сразу по переезду он снял будку напротив Нового рынка, обзавёлся клиентурой и уже через какое-то время процветал. Его маленькое хозяйство блистало беспримерной опрятностью. Но, как-то, посетив место работы мужа, я обнаружила первые признаки неопрятного попустительства, дальше — больше.

Рамир снова опускался, и я не в силах была вытянуть его из трясины, в которой он вяз. Моих увещеваний он не слушал, более того, он их даже не слышал. Ушёл в себя, стал задумчивым, отрешённым. Пределом моему терпению стало его ежевечернее уединение на кухне и корпение над какими-то листами.

- Что это ты делаешь? – Спросила я его.

- Книгу пишу…

О Боже!

Как