Врач-попаданка. Невольная жена дракона Генерала - Диана Фурсова

ткань и гной, вы запираете зло внутри и получаете красивую корку над медленной смертью. Поэтому сначала — открыть, очистить, промыть, дать выйти грязи, следить за жаром, водой, едой и повязкой. А не изображать силу там, где нужна чистота.

Женщина-лекарь чуть наклонила голову.

Плотный справа нахмурился.

— И вы уверены, что простое кипячение полотна помогает?

— Я уверена, что грязная тряпка помогает могильщику. Вам привести примеры?

Это уже не смешило.

Теперь её слушали.

По-настоящему.

Очень хорошее ощущение. И очень опасное. Потому что внимание двора — всегда нож, даже когда звучит как интерес.

Хорд сложил свиток.

— Допустим.

— Не допустим, — спокойно сказала Алина. — Либо вы проверяете меня, либо развлекаетесь. Если проверяете — задавайте вопросы по делу. Если развлекаетесь — хотя бы не делайте вид, что это ради науки.

В зале кто-то негромко кашлянул, скрывая смех.

Селина у колонны уже не притворялась безразличной. Смотрела прямо. Пристально. И в этом взгляде было что-то новое. Не симпатия — избави боги. Но и не простое ожидание её падения.

Пересчёт.

Она пересчитывала Алину заново.

Арманд Грей тоже больше не выглядел безупречно-скучающим. Теперь в нём чувствовалась лёгкая, холодная настороженность: фигура на доске вдруг пошла не так, как было записано.

Хорд мог бы остановить всё здесь.

Назвать её ответы любопытными, поблагодарить и распустить зал.

Значит, конечно, не остановил.

— Есть ещё одно обстоятельство, — мягко произнёс он. — Некоторые при дворе полагают, что ваши успехи связаны не столько с умом, сколько с неучтённым магическим вмешательством. В таком случае, боюсь, вы вводили в заблуждение не только гарнизон, но и собственного супруга.

Вот оно.

Добрались.

Не к ране. Не к мальчику. Не к кипячению полотна.

К колдовству.

К удобному слову, которым можно окрасить всё, что женщина сделала слишком хорошо для их спокойствия.

Рейнар у ступеней едва заметно подался вперёд.

И Алина вдруг совершенно ясно поняла: ещё шаг — и он вмешается. Разнесёт к чёрту весь их изящный спектакль. Возможно, спасёт её от следующего вопроса. И одновременно даст им идеальный повод сказать: жена Вэрна держится только на его силе.

Нет.

Она подняла руку, не оборачиваясь.

Не к Хорду.

К нему.

И почувствовала по связи тугую, тёмную волну раздражения.

Не лезь.

Не словами. Но очень близко к ним.

Потом посмотрела на Хорда.

— Прекрасно, — сказала она. — Тогда давайте различать магию и ремесло честно. Вы сейчас спросите меня, как я очищала раны, почему требовала воду, зачем меняла еду больным и почему не давала грязным повязкам лежать неделями. А потом попробуете назвать это чарами только потому, что у вас при дворе забыли мыть руки.

По залу больше не смеялись.

Зал слушал.

Хорд смотрел уже без покровительственной вежливости.

— Вы позволяете себе многое.

— Я позволяю себе результат.

— И всё же, — тихо вмешалась женщина-лекарь слева, — магический фактор исключать нельзя. Вы ведь не отрицаете, что род Вэрн ответил вам?

Ах вот как.

Она тоньше.

Не пытается прижать грубой насмешкой. Идёт туда, где опаснее.

К дому. К признанию. К связи.

Алина почувствовала ожерелье на шее — не тяжесть, а внимание. Будто чёрное золото стало теплее на полтона.

Они ждали не просто ответа.

Срыва.

Признака.

Любой трещины, через которую можно будет просунуть нужное обвинение.

И тогда она сделала единственное, что имело смысл.

Улыбнулась.

Почти лениво.

— Род Вэрн ответил мне ровно так же, как отвечает любому, кто не даёт его людям умирать от глупости, грязи и лени, — сказала она. — Если это теперь называется магией, то вашим лекарским покоям действительно стоит бояться чистой воды.

Вот теперь смех прошёл по залу открыто.

Не громкий. Но живой. И хуже всего для Хорда — не злой.

Даже Арманд Грей отвёл взгляд в сторону, будто не хотел, чтобы его лицо поймали именно сейчас.

Плотный лекарь справа покраснел.

А женщина слева… впервые улыбнулась по-настоящему.

— Довольно, — сказала она старшему. — Девушка знает, о чём говорит.

Хорд не шелохнулся.

— Вы быстро делаете выводы, Иара.

Иара. Полезно.

— А вы слишком медленно, — холодно ответила она. — Из-за этого у нас и умирают мальчики с животом, которого вы не хотели замечать, пока это было красивой задачей.

Вот так.

Не одна Алина устала от спектакля.

Хорошо.

Очень.

Хорд понял, что момент уходит.

И решился на последний, самый грязный ход.

— Тогда, — произнёс он уже не мягко, — пусть леди Вэрн докажет знание на деле здесь и сейчас. У нас есть пациент, которого не может поднять ни магия, ни лекарство. Если её ум так ясен, как она утверждает, возможно, он послушается хотя бы её.

Нет.

Это прозвучало неправильно сразу.

Слишком быстро приготовлено. Слишком уверенно. Не импровизация.

Подстава.

Алина почувствовала, как по позвоночнику идёт ледяная настороженность.

Рейнар уже шагнул на первую ступень.

— Довольно, — сказал он.

На этот раз голос был не ледяным.

Стальным.

И зал дрогнул.

Хорд выпрямился.

— Милорд, вы сами настаивали, что ваша жена должна присутствовать при обсуждении вопросов её компетентности.

— Обсуждении. Не цирке.

— Или вы боитесь, что она не справится?

Вот.

Всё.

Прямой удар по нему, чтобы вернуть её в тень.

Алина медленно вдохнула.

И поняла, что если сейчас не перехватит, они оба проиграют.

— Где пациент? — спросила она раньше, чем Рейнар успел ответить.

Он обернулся к ней резко.

Слишком резко.

Нет.

На этот раз мысль ударила яснее.

Почти словом.

Нет.

Она подняла на него взгляд.

И впервые позволила себе вернуть это не просто упрямством, а тем же внутренним нажимом, который уже училась чувствовать.

Веришь мне — стой.

Сердце у неё ударило так сильно, что, казалось, его должны были услышать по всему залу.

Рейнар застыл.

На одну страшную секунду.

Потом медленно опустил подбородок.

Не согласие даже.

Разрешение ей сделать свой ход.

Хорд обернулся к боковой двери. Двое слуг вывели на возвышение мужчину лет тридцати — бледного, потного, с серым лицом и затуманенными глазами. Он едва стоял. Руки подрагивали. На шее — следы недавнего кровопускания. На запястье — тёмные синяки от жгутов. На губах — белёсая сухость.

Алина увидела всё это в первые же две секунды.

И поняла ещё до того, как его усадили.

Не неведомая хворь.

Замученный лечением.

Они не могли поднять его не потому, что болезнь всесильна.

Потому что выкачали из него половину жизни, а вторую отравили собственными средствами.

Она подошла ближе.

— Имя?

Мужчина едва сфокусировал взгляд.

— Орин… помощник… архивариуса…

— Сколько дней болен?

— Шесть…

— Жар был?

— Был…

— Сейчас знобит?

Он кивнул.

Она коснулась лба. Не горит. Зато кожа холодновата на периферии. Пульс — неровный, пустой.