Тени прошлого - Джорджетт Хейер

до самого Версаля. У ворот форейторы придержали лошадей, а Леон с интересом выглянул из окна. Снаружи было темно, и он почти ничего не видел, кроме карет, проезжавших под фонарями, пока карета не въехала в Королевский двор. Леон ошеломленно таращил глаза. Двор был залит светом, лившимся из выходящих на него окон дворца. Кроме того, повсюду горели огромные факелы. К подъезду одна за другой подъезжали кареты, останавливались на минуту, чтобы дать сойти седокам, и уезжали, освобождая место следующим.

Герцог открыл глаза, только когда карета остановилась у парадного подъезда. Он выглянул в окно, бесстрастно оглядел ярко освещенный двор и зевнул.

– Видно, надо выходить, – заметил он.

Лакей открыл дверь кареты и спустил лесенку. Леон выбрался первым и повернулся, протянув руку герцогу. Тот медленно спустился по ступенькам, окинул взглядом ожидающие своей очереди кареты и прошел внутрь дворца мимо выстроившихся лакеев. Леон шел позади и нес его плащ и трость. Эвон кивком приказал ему отдать их протянувшему за ними руку лакею и пошел через анфиладу залов к Мраморному двору, где смешался с толпой. Леон старался не терять его из вида. Пока Эвон приветствовал знакомых, Леон смотрел по сторонам, ослепленный размерами и великолепием двора. По прошествии, как ему показалось, невыносимо долгого времени они оказались за пределами Мраморного двора. Герцог медленно, но неуклонно забирал влево. Вскоре они оказались перед огромной мраморной лестницей, по которой поднимался поток гостей. Эвон предложил руку даме с толстым слоем краски на лице, и они вдвоем поднялись по лестнице, прошли через ряд покоев, в результате оказались у Овального окна. С трудом удерживаясь от того, чтобы схватиться за фалды камзола герцога, Леон шел за ним по пятам и, наконец, оказался в зале, по сравнению с которой все, что он видел до этого, совершенно померкло. Внизу он слышал, как кто-то сказал, что прием происходит в Зеркальной галерее, и понял, что это она и есть. Огромная галерея, освещенная мириадами свечей в канделябрах и заполненная одетыми в шелка кавалерами и дамами, показалась ему вдвое больше, чем она была на самом деле, пока он не понял, что одна ее стена закрыта гигантскими зеркалами. В стене напротив было множество окон. Леон попытался их сосчитать, но отчаялся, потому что их то и дело загораживали группы гостей. В галерее было душно и одновременно холодно. На полу лежали два огромных обюссонских ковра. Слишком мало стульев для такого количества народа, подумал Леон. Герцог раскланивался направо и налево, иногда останавливался обменяться парой фраз с друзьями, но продолжал неуклонно продвигаться к одному концу галереи. Когда они подошли к камину, народу вокруг стало меньше, и Леон уже видел не только плечи стоявших перед ним. Полный мужчина в увешанном орденами парадном костюме сидел у огня в позолоченном кресле, а рядом с ним сидела прелестная дама. На голове его возвышался до смешного огромный завитой парик. На нем был розовый шитый золотом атласный камзол, на руках – многочисленные перстни, на груди ордена, лицо его было сильно накрашено, и на нем было несколько черных мушек. На поясе висела шпага с рукоятью, усыпанной бриллиантами.

Эвон повернулся к Леону и слегка улыбнулся, увидев изумление, написанное у того на лице.

– Ну вот, теперь ты видел короля. А теперь стань вон в той нише и жди меня.

Леон пошел к нише, чувствуя себя покинутым своей единственной опорой в этом месте.

Герцог склонил колено перед королем Людовиком XV и сидящей рядом с ним бледной королевой, перекинулся несколькими фразами с дофином и неторопливо проследовал к тому месту, где стоял Арман де Сен-Вир.

Арман радостно пожал ему руку.

– Боже, как приятно увидеть твое лицо, Джастин. Я даже не знал, что ты в Париже. Ты давно вернулся?

– Почти два месяца тому назад. Как же все эти приемы утомительны. Я изнываю от жажды, но вряд ли здесь можно получить стакан бургундского.

Арман заговорщически подмигнул.

– В Военном зале, – прошептал он. – Пойдем туда. Нет, мой дорогой, подожди минуту. Тебя заметила мадам де Помпадур. Смотри, улыбается. Везет же тебе, Джастин.

– Ну это как сказать, – парировал Эвон, однако пошел к фаворитке короля и, низко поклонившись, поцеловал ей руку. Он оставался возле нее, пока к ним не подошел граф де Стенвилль, и тогда прямиком направился в Военный зал. Там он нашел Армана с приятелями, которые пили французские вина, заедая их сладостями.

Один из них вручил герцогу бокал бургундского; лакей подал ему блюдо со сладостями, от которых он отказался.

– Ох, на душе стало легче, – сказал он. – Ваше здоровье, Жуанлис. Ваш покорный слуга, Турдевилль. Отойдем на минутку, Арман.

Он отвел Армана в сторону, они сели на диван и какое-то время говорили о Париже, придворной жизни и трудностях жизни камергера. Эвон не прерывал полуюмористических жалоб приятеля, но, как только тот на минуту замолчал, сменил тему разговора.

– Надо мне поприветствовать твою очаровательную невестку, – сказал он. – Надеюсь, она здесь?

Красивое лицо Армана искривилось.

– О да. Сидит в углу позади королевы. Если она тебе нравится, то у тебя испортился вкус. – Он презрительно фыркнул. – В ее присутствии даже молоко скисает. Не могу понять, почему Анри на ней женился.

– Ну, Анри никогда не отличался здравым смыслом. А почему его здесь нет? Он ведь в Париже?

– Разве он в Париже? Он был в Шампани. Здесь его в данную минуту не жалуют. – Арман злорадно ухмыльнулся. – Из-за его отвратительного характера. Так что он уехал, оставив здесь мадам и своего увальня.

Эвон поднял к глазам лорнет.

– Увальня?

– Разве ты его не видел? Неотесанный щенок. И этот юнец унаследует титул графа де Сен-Вира! Наверно, у Мари не все благополучно с предками. Мой прелестный племянничек не мог унаследовать свои повадки от Сен-Виров. Но я никогда и не думал, что Мари чистокровная аристократка.

Герцог посмотрел вино на свет.

– Действительно, надо взглянуть на юного Анри, – сказал он. – Говорят, что он не похож ни на отца, ни на мать.

– Нисколько. У него темные волосы, нос картошкой и руки лопатами. Не иначе как Анри Бог наказал. Сначала он женится на лишенной всякой привлекательности женщине, которая только и делает, что вздыхает и жалуется, потом производит на свет – это!

– Мне начинает казаться, что ты не в большом восторге от своего племянника, – сказал герцог.

– Нет уж! Вот что я тебе скажу, Джастин, если бы он был настоящий Сен-Вир, мне было бы не так обидно. Но этот недоумок, этот мужлан! Он и святого выведет из себя. –