Ульяна. Хозяйка для кузнеца - Таша Ким

— Ну всё, герой. К папе пойдёшь? — тихо спросила она.

Тимка только кивнул, уже не в силах говорить.

Ульяна приоткрыла дверь в предбанник. Матвей сидел на лавке, устало привалившись к стене.

— Принимай наследника, — улыбнулась она.

Матвей легко поднялся, принимая из её рук тёплый свёрток с сыном. Тимка тут же доверчиво уткнулся носом отцу в шею и мгновенно засопел.

— Спит уже? — шепотом спросила Ульяна.

— Как убитый, — так же тихо ответил Матвей. — Ты сама-то иди, мойся. Я его уложу.

Ульяна кивнула и вернулась в жаркую тишину бани. Она плеснула на камни ещё ковш воды, и пар с шипением взвился к потолку. Скинув с себя юбку, она осталась в одной нижней рубахе. Кожа горела от жара, хотелось смыть с себя всю усталость.

Она потянулась вновь за ковшом с водой, когда дверь бани скрипнула.

Ульяна резко обернулась. В дверном проёме стоял Матвей. Он уже снял рубаху и был босиком. Капельки воды блестели на его плечах и груди — он явно только что облился.

В бане повисла густая тишина, нарушаемая лишь потрескиванием дров в каменке и шипением пара. Ульяна замерла, прижав ковш к груди. Взгляд Матвея медленно скользил по её фигуре: по мокрым волосам, по мокрой ткани рубахи, прилипшей к телу...

— Я... дверь не заперла... — выдохнула она.

Он сделал шаг вперёд. Дверь за его спиной закрылась с тихим стуком.

— Я знаю.

Он подошёл вплотную. От него пахло дымом костра и мужским потом — запах, который раньше казался ей резким, а теперь сводил с ума.

— Ты вся в мыльной пене... — хрипло проговорил он, протягивая руку и касаясь её щеки костяшками пальцев. Его ладонь была шершавой и горячей.

Ульяна закрыла глаза от этого прикосновения.

— Помоешь меня? — прошептала она едва слышно.

Матвей не ответил. Он просто забрал у неё ковш. Его взгляд не отрывался от её лица. Он медленно поднял руку и развязал ленту на вороте её рубахи. Ткань поползла вниз, обнажая плечо.

Он плеснул воду из ковша ей на шею и плечи. Горячие струйки побежали по коже вниз. Матвей отложил ковш и взял мочалку. Его движения были неторопливыми, уверенными. Он намыливал её плечи, спину, руки... Его прикосновения уже не были просто мытьём. Они были лаской.

Ульяна стояла неподвижно, позволяя ему делать с собой всё, что он захочет. Когда его рука скользнула ниже, она судорожно вздохнула.

Матвей отбросил мочалку. Она упала в деревянное корыто с глухим всплеском. Теперь его руки были везде: он гладил её спину, прижимал к себе всё крепче. Она чувствовала жар его тела даже сквозь жар бани.

Он развернул её к себе лицом и накрыл её губы своими. Это уже не был тот осторожный поцелуй у лесного костра. Это был поцелуй собственника — глубокий, требовательный, жадный. Он целовал её так, словно хотел выпить до дна.

Ульяна обхватила его за шею, отвечая со всей страстью, что копилась в ней эти месяцы ожидания и недосказанности. Её пальцы путались в его влажных волосах.

Рубаха упала к её ногам бесформенной лужицей ткани. Матвей подхватил жену на руки так легко, словно она ничего не весила.

Он шагнул к широкой лавке у стены, застеленной чистыми простынями для парки. Мир сузился до размеров этой бани: до жара печи под их телами, до запаха берёзы и их общего сбивчивого дыхания.

Эта ночь стала для них точкой невозврата. Они больше не были просто мужем и женой по уговору. Они стали единым целым — плотью от плоти друг друга под крышей своего дома.

Глава 8

Жизнь в избе кузнеца изменилась до неузнаваемости. Она наполнилась не просто бытом и хозяйственными заботами, а тихим, уютным счастьем, которое, казалось, пропитало сами стены. Теперь здесь часто звучал смех.

Петровна, как и обещала, заглянула на днях. Она вошла в избу без стука, по-хозяйски, но замерла на пороге, удивлённо вскинув брови. Картина была идиллической: Матвей сидел на лавке у окна и вырезал Тимоше новую игрушку, а Ульяна, напевая что-то себе под нос, раскатывала на столе тесто для печенья. Мальчик сидел рядом с родителями , в его руках был комочек теста из которого он пытался слепить сказочного колобка.

— Мир дому сему, — пробасила Петровна, проходя к столу.

Матвей поднял голову и улыбнулся. Это была не та редкая, скупая усмешка, а широкая, открытая улыбка, от которой его суровое лицо словно помолодело.

— А, Петровна! Проходи. Сейчас печенюхи поспеют, чуешь, как пахнет?

Ульяна вытерла руки о передник и подошла к гостье.

— Садись, отдохни. Я как раз капусту тушу для начинки пирогов. С грибами.

Петровна грузно опустилась на лавку, с интересом наблюдая за семейной идиллией.

— Ну что, Матвеюшка? — начала она издалека. — Слыхала я, как вы в городе-то отличились?

Матвей хмыкнул и отложил деревянную заготовку

— Это ты про что?

— Да про то... В деревне только и разговоров! — Петровна понизила голос до заговорщицкого шёпота. — Как кузнец Фомин сын не только товар железный привёз, а ещё и жену свою на подмогу взял. И что ж она удумала? Прямо на площади костёр развела! Блины жарит! Народ созывает! «Сковороды ровные — ни один блин не пригорит!» — передразнила она звонкий голос Ульяны.

Ульяна залилась румянцем и смущённо рассмеялась:

— Ой, да ну тебя, Петровна! Было дело...

Матвей же расхохотался в голос. Это был заразительный, глубокий, раскатистый смех, от которого Тимоша на полу тоже залился звонким детским смехом.

— А ведь правда! — сквозь смех выдавил Матвей. — Я стою, смотрю: моя-то Ульянка в центре города, как у себя на кухне! Народ толпится, стражники смотрят... А она знай себе жарит! Я уж думал — сейчас погонят нас с площади за нарушение порядка!

— А ты бы погнал? — лукаво прищурилась Петровна.

— Да ни за что! — Матвей перестал смеяться и посмотрел на жену с такой нежностью и гордостью, что у той сердце пропустило удар. — Я там стоял и думал: вот она какая. Моя. Вся моя. И никто мне её не заменит.

В