Ульяна. Хозяйка для кузнеца - Таша Ким

— Ты вернула мне сына, Ульяна. Понимаешь? Не просто «присматривала», а «полюбила». Он с тобой ожил. Он смеётся. Он бегает. Он любит твои чудные сказки. Да и сам их люблю.

Он остановился перед ней и посмотрел сверху вниз с невыразимой нежностью:

— Ты вернула жизнь мне самому. Я раньше просто существовал. Дышал, ел, работал как вол... А сейчас я живу! Я с тобой разговариваю! Я смеюсь! Я придумываю эти твои маслобойки и ножи для резки!

Он сел перед ней на корточки и взял её руки в свои огромные ладони.

— Ты — свет в моём окне. Ты наполнила этот дом теплом и запахом свежего хлеба. Ты научила меня видеть красоту не только в раскалённом металле, но и в улыбке сына, и в твоих глазах по утрам.

Он прижался лбом к её коленям:

— Боль от потери Агафьи... она никуда не делась. Но ты... ты словно наложила целебную повязку на старую рану. И теперь я могу дышать полной грудью.

Ульяна гладила его по волосам, по сильной шее, чувствуя, как под её пальцами расслабляются сведённые напряжением мышцы.

— Я люблю тебя, Матвей Фомич, — прошептала она так тихо, что он скорее почувствовал слова губами на своей макушке, чем услышал их.

Он поднял голову и посмотрел на неё снизу вверх:

— А я тебя... больше жизни люблю, Ульяна моя ненаглядная. Ты — моё спасение. Видимо правильно тебе матушка имя дала. Ты моё истинное счастье.

Он поднялся с коленей, легко подхватил ее на руки и прижал к своей груди.

-Любить тебя хочу, сейчас и всегда- горячим шепотом обжёг ей ухо, делая шаг к широкой кровати.

*****

Лето вошло в свою самую щедрую пору. Дни стояли длинные, солнечные, наполненные гудением шмелей и запахом цветущего клевера. Лес оделся в полный зелёный наряд, а поля, ещё недавно бывшие чёрными и голыми, теперь колыхались под ветром густыми, сочными травами. Пришла пора сенокоса — самого важного и весёлого события лета.

Это была не просто работа, это был праздник. Вся деревня, от мала до велика, выходила в луга. Мужики с рассветом правили косы, отбивая их на специальных бабках до звона. Бабы и девки доставали из сундуков самые нарядные сарафаны, вплетали в косы новые ленты. Незамужние девушки красовались друг перед другом, зная, что на покосе будет много молодых парней.

В один из таких ясных, росных утр Матвей собирался в дорогу.

— Я дней на пять, — сказал он, затягивая подпругу на лошади. — Сено ждать не будет. Как подсохнет — сразу в стога метать надо.

Ульяна не спорила. Она понимала: это мужская работа, тяжёлая и спешная. Её дело — ждать дома.

Она собрала ему продукты в большую плетёную корзину. Ватрушки с творогом, печенье песочное, завернула в холстину два кирпичика свежего хлеба, добавила десяток варёных яиц, буженину, котлеты, свежие огурчики. Крынку со свежей простоквашей.

— Вот, возьми. Чтоб сыт был. Только на солнце не держи, в тень поставь. Ватрушки и котлеты съешь первыми.

Матвей кивнул, принимая корзину. Он уже сидел на телеге, огромный и сильный.

— За хозяйством смотри, себя и сына береги. Не скучайте, три дня быстро пройдет. И оглянуться не успеешь, а я уже в ворота въезжаю.

— Езжай уже, хозяин, — улыбнулась она, поправляя ему ворот рубахи. — Ждать будем.

Он наклонился, поцеловал её — крепко, по-мужски.

— Жди.

И уехал. Ульяна долго стояла у ворот, глядя вслед удаляющейся фигуре, пока та не скрылась за поворотом дороги.

Первые два дня прошли спокойно. Ульяна занималась хозяйством: доила корову, возилась в огороде с сорняками, собирала первые огурчики, на ночь рассказывала Тимке сказки. Но на третий день её начала грызть смутная тревога. Она не находила себе места. Матвей не возвращался.

Ближе к вечеру во двор зашла Петровна. Вид у неё был загадочный и немного торжественный.

— Принимай гостью! — крикнула она с порога. — С новостями!

Ульяна поставила на стол кружки с ягодным компотом.

— Садись, Петровна. Что там слышно? Как сенокос?

Петровна отхлебнула напиток, причмокнула от удовольствия и хитро прищурилась:

— А сенокос-то наш... знатно идёт! Мужики косят — загляденье! А твой-то Матвей... — она сделала паузу для пущего эффекта. — Твой-то Матвей — первый косец на деревне! Косит — как танцует! Ровно! Чисто! Ни травинки не оставит!

Ульяна улыбнулась с гордостью:

— Ну так он кузнец! Сила есть.

— Сила-то силой... — загадочно протянула Петровна. — А вот девки на него заглядываются! Особенно одна... Марфуша, дочка старосты из Залесья. Она там с подругами помогает валки переворачивать. Так она с твоего Матвея прямо глаз не сводит!

Ульяна почувствовала, как улыбка сползает с её лица. В груди неприятно кольнуло.

— Марфуша? — переспросила она как можно равнодушнее. — И что же она?

Петровна наклонилась к ней через стол и понизила голос до шёпота:

— А то! Носит ему! То квас холодный в кувшине принесёт... То пироги подсунет! «Кушай, Матвей Фомич, а то исхудаешь на работе-то!» А сама глазки строит!

Ульяна сжала кружку так, что побелели пальцы. Квас? Пирожки? Она тоже могла бы... Но она здесь. С ребёнком. А там — луга, веселье, молодые девки в ярких сарафанах...

Петровна внимательно наблюдала за сменой выражений на её лице и осталась довольна произведённым эффектом.

— Ты не дрейфь, Ульянка! — она хлопнула её по плечу тяжёлой ладонью. — Твой мужик! Хоть и красивые да молодые эти девки, да с тобой не сравнятся. Он на них и не смотрит...небось. Но... поглядеть-то можно! Красивые они, молодые...

Ульяна промолчала. Она смотрела в окно на темнеющее небо и кусала губы.

«Мой мужик», — эхом отозвались в голове слова Петровны.

Да, её. Но ревность — ядовитая змея — уже свернулась холодным клубком где-то под сердцем. Она вспомнила его поцелуй перед отъездом: «Жди».

— Я буду ждать, — тихо сказала она сама себе и выпрямила спину.

Ночью она долго не могла уснуть. Лежала рядом со спящим сыном и смотрела в потолок. В избе было тихо-тихо. И в этой тишине её страх и ревность казались оглушительно