Развод с драконом. Учительница для проклятых наследников - Диана Фурсова

Снова официальное обращение. Как дверь, закрытая перед лицом.

Элиана медленно подошла к столу, взяла журнал и открыла его на повреждённой странице. Обугленный край осыпался на дерево тёмной пылью. Она увидела строки: «фиксация вспышки», «нарушение контура», «семейный запрос отклонён», «допуск к испытанию под вопросом». Рядом с именами детей были не оценки и не темы уроков, а отметки страха.

— Вы называете это обучением? — спросила она.

— Я называю это системой, которая пока не дала Совету забрать их из Академии.

— Пока?

— Зимний цикл уже начался. Через семь недель первый этап испытания. Если к тому моменту их сила останется такой, как сейчас, решение будет предсказуемым.

Элиана закрыла журнал.

— Значит, их действительно никто не учит. Их удерживают до дня, когда можно будет признать, что они не справились.

— Вы упрощаете.

— Нет. Я впервые за двое суток называю вещи так, как они выглядят без родовых формул.

Ардан отвернулся к окну. За стеклом сгущалась синяя северная темнота. Во дворе горели фонари, и снег под ними казался не белым, а пепельным.

— Вы не должны приближаться к их личным делам, — сказал он. — Не спрашивать о родах. Не выяснять причины попадания в закрытый класс. Не принимать от них тайных сообщений. Не верить словам, сказанным во время вспышек силы. Не оставаться с ними наедине вне аудитории. Все занятия — только по утверждённому распорядку.

Элиана слушала и чувствовала, как в ней поднимается не горячая ярость, а холодная, собранная решимость.

— А если именно личные дела мешают им справиться?

— Вы не понимаете, с чем имеете дело.

— Тогда объясните.

Он резко повернулся.

— Не могу.

— Не хотите.

— Не могу.

Два слова прозвучали так жёстко, что Элиана на мгновение замолчала. В них была не привычная уклончивость, а граница. Не его гордость — чужая печать, чужой запрет, что-то впаянное глубже, чем должность.

Она вспомнила приписку на свитке. Не доверять никому из Совета. Не верить ректору. И ещё голос Миры: «Не при всех».

В этой Академии правду прятали не только люди. Её держали стены, гербы, контуры, правила. И Ардан, возможно, тоже был частью такой стены.

Но стена всё равно оставалась стеной.

— Хорошо, — сказала она. — Тогда я объясню вам. Вчера Совет назвал меня бесполезной. Сегодня вы говорите, что я не должна вмешиваться, потому что не знаю правил. Но эти дети уже сегодня написали больше правды на клочках бумаги, чем взрослые за два дня сказали мне вслух. Терэн написал, что не хотел, чтобы стена упала. Лир и Лира — что они не по отдельности. Кай — что он не жалеет. Мира не написала ничего, но это «ничего» кричало громче отчёта.

Ардан смотрел на неё так, будто каждое имя в её устах было нарушением.

— Вы взяли у них личные признания?

— Я попросила их назвать по одной правде о себе.

— Вы не имели права.

— Я их учительница.

— Временная.

— Даже временный человек может не быть равнодушным.

— Равнодушие здесь иногда спасает.

Элиана подошла к нему ближе. Теперь между ними оставалось не больше шага. Она чувствовала исходящий от него холод северной силы и тот скрытый жар, который всегда жил под его кожей, как огонь под камнем.

— Нет, Ардан. Равнодушие просто удобно тем, кто потом говорит: мы сделали всё возможное.

Его глаза вспыхнули.

— Не произносите моё имя так, будто вы всё ещё имеете на это право.

Фраза ударила неожиданно. Не потому, что была самой жестокой из услышанного. Потому что в ней сорвалось слишком много личного. Не ректор говорил с временной учительницей. Бывший муж защищался от женщины, которую сам вчера сделал бывшей.

Элиана медленно выпрямилась.

— Вы сами отняли у меня право быть вашей женой, лорд Рейвард. Но право произносить правду вы у меня не отняли.

Он замолчал.

За дверью послышался осторожный стук. Госпожа Морн не вошла сразу, что само по себе говорило о силе привычки бояться не детей, а ректора.

— Войдите, — сказал Ардан.

Управляющая открыла дверь ровно настолько, чтобы не переступить порог.

— Лорд ректор, закрытый класс доставлен в жилое крыло. Северный контур стабилизирован. Но Советский наблюдатель требует отчёт о прибытии леди Верн и состоянии учеников после первого занятия.

Элиана заметила, как у Ардана едва заметно напряглись плечи.

— Наблюдатель уже здесь? — спросил он.

— Прибыл за час до вас.

— Кто?

— Лорд Тарвин из комиссии Вальтора.

Имя ничего не сказало Элиане, но выражение лица Ардана изменилось. Впрочем, только для того, кто когда-то семь лет учился читать его по малейшим признакам. Для госпожи Морн он, вероятно, остался таким же холодным.

— Передайте лорду Тарвину, что отчёт будет утром.

— Он настаивает на немедленной записи.

— Пусть настаивает в своей комнате.

Госпожа Морн склонила голову, но уходить не спешила.

— Ещё одно, милорд. В общем дворе старшие воспитанники западного крыла ожидают вечернего построения. Закрытый класс должен пройти через двор к жилой башне. После отклика герба лучше бы…

— Я сам прослежу, — сказал Ардан.

— Я пойду с ними, — сказала Элиана.

Оба посмотрели на неё.

Ардан — с раздражением. Госпожа Морн — с усталой обречённостью человека, который уже понял: новая учительница не умеет выбирать тихие двери.

— Нет, — сказал Ардан.

— Вы только что объявили при всех, что я назначенный преподаватель и присутствую при выводе класса.

— Вы присутствовали.

— Теперь буду присутствовать при том, как их ведут через двор после первого занятия.

— Это не требуется.

— Мне требуется.

В его взгляде снова мелькнуло предупреждение. Элиана выдержала его, хотя внутри всё неприятно сжалось. Не от страха. От слишком живой памяти о том, как легко когда-то было согласиться с ним, лишь бы он перестал смотреть так.

— Вы делаете это из упрямства, — сказал он тихо.

— Нет. Из ответственности.

— За класс, который вам навязали?

— За класс, который теперь мой, пока Совет или вы не докажете обратное.

Он почти усмехнулся, но в этой несостоявшейся усмешке было больше боли, чем насмешки.

— Вы всегда умели выбирать самую опасную дорогу.

— Неправда. Семь лет я выбирала вас.

Госпожа Морн очень быстро посмотрела в сторону окна. Ардан застыл.

Элиана пожалела о фразе сразу. Не потому, что она была ложью. Потому что правда оказалась