Медовый дом княжны Полины - Эва Гринерс

Лукерья, нахмурившись, поразмыслила о чём-то несколько секунд. Потом, видимо, осознала, что местами по-новому очень даже неплохо, и уже притворно сердито махнула:

- А! Разве кто тётку послухает. Ну, чего застыли? Шуруйте в дом!

Девушки защебетали, расслабились, и я повела их в дом.

Лукерья поставила самовар и объявила:

- Хлопочите сами, уж вам есть о чём пошушукаться. А я пойду прилягу. Ох, ещё белый день, а я намаялась.

Я невинно вытащила несколько травинок из её косы, уложенной вокруг головы, и сочувственно сказала:

- Конечно, тётушка, поди, приляг.

Та невольно покраснела и, пряча довольную улыбку, прошла к себе.

- Ну, рассказывайте теперь, - вновь зашумели мои старые новые подружки, - неужто, правда, батюшка на цельный год прогнал?

- Лучше бы навсегда, - вздохнула я, поставила на стол тесто, начинку из капусты и принялась споро лепить пирожки.

Девушки переглянулись. А потом принялись лепить вместе со мной.

Лучше и быстрее всех получалось у сероглазой, которую, как выяснилось, звали Авдотья. На мой взгляд, она была настоящей красавицей, хоть и неброской: серые глаза её оттеняли чёрные ресницы. Кожа на щеках была нежной, а овал лица - совершенным.

- Да что вы, барышня, такое говорите? - серьёзно возразила она на мои слова. - Мы-то вас домой скорее ждём. А ну как помиритесь вы с батюшкой, и всё будет как прежде. На вечёрки к нам приходить будете, хороводы водить.

- Правду Авдотья говорит! - вмешалась чернявая. Её звали Дарья. - В палатах княжьих ваше место, за теми столами. А не с нами пирожки лепить.

- Может, мне нравится как раз пирожки лепить, - ответила я ей, проводя рукой, показывая нашу общую работу. Большой стол был уже почти полностью покрыт пирожками. Пора было начинать жарить.

- Давайте я, барышня, - попыталась перехватить инициативу малышка Забава.

- А давай я: всё-таки хозяйка, - внесла я встречное предложение. Достала свою любимую сковороду и принялась привычно орудовать у печи. Прошка, который всё время тёрся у моих ног, перекочевал к девчонкам и получал теперь свою долю внимания. Девушки посмеивались, конечно, над этой моей причудой, но отнеслись легко, со смехом начёсывая ему и розовые висячие уши, и розовое пузо. Мой любимец ухрюкался от удовольствия.

После того как мы налопались хрустящих горячих пирожков и выпили чашки по три чая, решили выйти на воздух.

- Как хорошо у вас, барышня, - вздохнула полной грудью Авдотья, оглядывая ухоженное подворье, - скорее бы посватался хоть кто, начать хозяйство своё вести. А то мать только гоняет, да за косу таскает.

- Хоть кто - не советую. Хотите, расскажу, за кого меня посватать хотели? - предложила я.

В красках и в лицах рассказывала про своё нелепое сватовство. Девчонки ахали-охали от страха и хохотали тоже. Про пасеку пока решила промолчать. Рано было хвастаться.

- Сегодня вечёрка у нас, барышня, придёте? Пока батюшки нет, можно ведь? - предложила Дарья. Другие горячо её поддержали.

Я задумалась. Если честно, не хотелось расставаться с девочками, почувствовав себя с ними по-настоящему юной и лёгкой. Было очень интересно пойти. И страшно тоже.

Глава 11

Я опасалась того, что Лукерья будет категорически против моего «выхода в люди». Приведёт такие аргументы, что я и сама не захочу. К моему удивлению, она, зевая, благосклонно покивала.

- Что ж. Сходи, сходи. Вона, аж глазки заблестели. А то забота одна на личике.

Забот и в самом деле у меня было много. Но не ночью же, правда?

- А если батюшка узнает, не осерчает? Ну что я развлекаюсь, да ещё с деревенскими, - я как будто принялась сама отговаривать тётку.

Лукерья пожала плечами, перебирая половички.

- Чего ж он будет?.. Напротив, посчитает, что к дому тебя потянуло, что соскучилась. А что с деревенскими? Ты как вчера народилась. Батюшка, он во всём Петру Алексеевичу внемлет. Сам сколько раз внушал, что если царь не гнушается с простыми мужиками и работать, и пить, то и ему не зазорно. Да и тебе не запрещал с девками хороводиться.

Я успокоилась и принялась выбирать сарафан. Не особенно яркий, чтобы не выделяться. Нашла в сундуке голубой с белой отделкой.

- Давай заплету тебя, - тётка отложила половички, которые собиралась разложить в выбранной комнате.

- Тётушка, а ты не хочешь совсем ко мне сюда, в ссылку? - спросила я, пока тётка меня причёсывала.

Та чмокнула меня в макушку:

- Хочу, Поленька. Как не хочу? У меня сердце спокойно, когда ты у меня на глазах. И думала об этом, и Тимофей звал… - тут она осеклась и быстро продолжила, словно нигде не проговорилась. Я сделала вид, что не заметила, - Только ведь ещё спокойнее, когда знаю, что у Ефима Никанорыча на уме. Что удумал, в каком настроении. Лучше уж тебя упредить, если что.

Что ж, мудро, мудро. Сама я об этом не додумалась.

- Конечно. Спасибо, тётушка, - я благодарно прижалась щекой к тёткиной руке.

Я понятия не имела, куда мне направляться. Спрашивать было бы странно: ведь должна была бы знать… Поэтому предложила тётке:

- А ты пойти со мной не хочешь?

Та прыснула в кулак:

- От умора. Пойду хороводы водить.

Я принялась уговаривать:

- Ну а что, чем ты у меня хуже? Другие тётки тоже, поди, ходят.

Лукерья всё смеялась, аж до слёз. Как будто я ну, что-то такое смешное сказала. Утерев глаза, она внезапно объявила:

- А и пойду. Пляски плясать не буду, а на людей посмотрю. Послухаю, кто да что. И правда, Поленька.

Тётка быстренько выбрала себе платок понаряднее, из моих запасов, и две дамы были готовы к выходу.

- Пойду Тимофею шепну, чтоб не искал, - Лукерья шмыгнула в предбанник, где Тимофей предпочитал спать, игнорируя маленький домик-пристройку.

- Ну, пойдём, Поля, - Лукерья выглядела оживлённой и довольной, предвкушая, наверное, музыку, людей, сплетни и прочие развлечения. Всё правильно: отдыхать нужно всем.

Идти оказалось недалеко. Наверное, если бы я раньше прислушалась, то до меня донеслись бы приглушенные звуки каких-то струнных переборов, нежные - свирели, пение девичьих голосов и смех. Может быть, это дорисовывало моё воображение.

Открывшаяся картина, в общем-то, соответствовала тому, что я себе и представляла: девушки стояли одной группой, парни - другой. По периметру импровизированной «танцплощадки», посередине которой полыхал костёр, расположились на завалинках представители старшего