Медовый дом княжны Полины - Эва Гринерс

- Пойду переоденусь, - кивнула я.

Мысленно подобрав трясущиеся поджилки, я выбрала наряд. Наскоро причесалась, повязала ленту. Взглянула на себя в зеркало: вид был бледный, но решительный.

И мы потопали с Лукерьей по направлению к батюшкиным палатам. По пути она давала мне наставления:

- Ты, Полина, меньше спорь и шуми, а больше слушай. А опосля, когда увидит твоё смирение и подобреет, проси своё слово сказать.

- Ладно, - вздохнула я. В общем-то, она была права.

Князь Рахманов восседал на своём почётном месте в парадной горнице, как царь на троне. И выглядел так же торжественно и важно. Но хотя бы не психовал. Пока что.

- Доброго дня, батюшка, - поздоровалась я и поклонилась, потому что Лукерья пихнула меня в спину.

Князь внимательно оглядел меня, а потом поманил пальцем и указал на место перед собой. Я сделала несколько шагов на ватных ногах, стараясь держать и лицо, и спину, и «предстала как лист перед травой.»

- Докладывай, как тебе без отцова покровительства живётся. Обратно проситься не надумала?

Мне показалось, что не этот вопрос был главным. А как будто был задан для проформы. Ответила просто:

- Нет, батюшка. Проситься не буду. Вы дали мне право доказать, что я смогу быть достойной фамилии Рахманова и без ненавистного мне замужества.

Князь нахмурился, но сдержался. Ему явно что-то было от меня нужно, внезапно поняла я.

- Молви дальше, - при этом он стал разглядывать вышивку на своём рукаве. Как будто старался не смотреть мне в глаза.

- Я дело задумала, - заговорила я более твёрдо и уверенно. - Хорошее дело: доброе, нужное. И выгодное. Как будут первые успехи, сама приду к вам, расскажу. Одним днём его не сделать.

Князь рассеянно чесал бороду.

- Одним днём только кошка родит, - согласно проговорил он. - Только, Полина, ты же понимаешь, что я могу тебе помешать?

Я помолчала. Мне было совершенно непонятно, к чему он клонит. Князь говорил дальше:

- Ты рассорила меня с княгиней Мещерской. Поползли слухи, что у меня дочь юродивая. И это очень помешало мне в делах торговых.

Опустив голову, я размышляла и не могла взять в толк, почему тогда я ещё не бита плетьми или не под замком где-нибудь в подвале.

- Простите, батюшка, - тихо проговорила я.

- Бог простит, - буркнул князь. - Ты мне должна, Полина. Иначе твой бунт мне боком выйдет. У баб вообще язык длинный, а уж у Мещерской…

- Что я могу для вас сделать, батюшка? - смиренно и с раскаянием проговорила я, очень стараясь, чтобы получилось искренне.

Последовала пауза. Она длилась уже несколько минут. В горнице стояла такая тишина, что аж в ушах зазвенело.

- Я приглашён в царский дворец к Петру Алексеевичу. Вспомнил он слугу своего верного. Я уж постарался. И ты, Полина, поедешь со мной.

Я приоткрыла рот. Чего угодно я ожидала, только не этого. А мои пчёлки? А Проша?..

- И не возражай! - вдруг гаркнул папенька. - Поедешь! И покажешь всем злым языкам, что дочь у меня достойная нашей фамилии. И никакая не юродивая. Тебе дадено воспитание, образование: спасибо матушке твоей Лаурушке, Царство ей Небесное… Вот это всё ты и покажешь при дворе. А потом можешь возвращаться в свою ссылку, дело своё делать.

- Когда? - только и шепнула я. А если сейчас? А если осенью, когда сбор мёда пойдёт? Что тогда?

- Зимой, - нехотя ответил Рахманов. - На эти новомодные гуляния, которые Петр Алексеевич праздновать наказал. Указ новый вышел.

Не сразу, но у меня отлегло от сердца. Если зимой, то я всё успею.

Помолчав несколько секунд для солидности, я ответила с достоинством:

- Хорошо, батюшка. Я исполню вашу просьбу, как покорная и послушная дочь. Буду вести себя там, как вы прикажете. И пусть княгиня Мещерская не забудет сынка своего прихватить для сравнения.

Князь вроде как хрюкнул и закашлялся. Кажется, он засмеялся, но не захотел подавать виду.

- Ты, Полина, не дерзи. Княжич - он послушный, шкандалов не устраивает, а делает, что ему велят. Всё, иди. Что нужно будет для дела, передай мне. Я помогу. Ступай.

Я слегка поклонилась и вышла, едва дыша. Боялась спугнуть настроение батюшки. В целом всё оказалось даже очень хорошо, если откинуть поездку зимой. Но до этого было ещё далеко: могло рассосаться само собой.

Меня догнала Лукерья, обняв за плечи.

- Ну, Полюшка, живём! Чуешь, сам поманил меня задержаться и говорит тихонько: «Знаю, что ты у Полины там отираешься. Так вот, собери, что нужно и живи там с ней. Негоже девчонке одной». И махнул, мол, иди. Вот радость-то!

Меня накрыло нелогичной волной благодарности к человеку, который чуть не выдал меня за мерзотного княжича. Сейчас всё это воспринималось виражом судьбы из разряда «не было бы счастья, да несчастье помогло».

Лукерья настроилась на деловой лад.

- Раз сказал, бери, что нужно для дела. Надо набрать харчей. Пошли в погреба.

Я остановила её.

- Не нужно, тётушка. Ну, вот чего у нас нет? Али голодаем?

Лукерья сокрушенно покачала головой.

- Гордые Рахмановы, ох, гордые. А мука? А капустка квашеная, яблочки мочёные?

Против капустки я ничего не имела.

- Ладно, раз ты переселяешься ко мне, поступай как знаешь. Я вот о другом думаю… Если батюшка решил оказать помощь, как думаешь, можем мы в кузнице кое-что попросить?

Тётка кивнула согласно, однако вид у неё был отсутствующий: она, верно, думала, каких припасов нагребёт для нас из батюшкиных погребов.

А мои мысли занимала медогонка. Настоящая, с цилиндром. Причем видела я её в своей жизни только снаружи. У деда была такая, допотопная. Я очень любила крутить её ручку, насколько силёнок хватало.

Мне нужно было представить, какой механизм прятался внутри, затем это всё внятно нарисовать и объяснить. И потом молиться, чтобы сработало.

Я вышла со двора и направилась домой одна: Лукерья отмахнулась от меня и поспешила куда-то: в сторону кухни, наверное.

Услышав, как кто-то меня зовёт по имени, завертела головой. Это была Авдотья.

- Барышня Полинушка! Доброго денёчка! Неужто к Ефиму Никаноровичу ходили?

- Доброго, Авдотьюшка. Да, батюшка приехал и вызвал меня к себе.

Авдотья смотрела на меня во все глаза, ждала продолжения. Лицо было испуганное.

- Не серчал