Последняя дочь фараона - Ольга Владимировна Покровская

Подумаешь, врезала пару раз, что здесь такого? Почему же он не может ее забыть? И только недавно ей вдруг пришла в голову странная мысль – а что, если я красивая? По-настоящему красивая, такая, что западет в душу, и нет спасения. Собственное отражение в зеркале, впрочем, эту мысль отметало. Оля, как все дети, выросшие в нелюбви, не могла объективно оценить свою внешность и считала себя совершенно обычной, ничем не примечательной простушкой.

Как бы там ни было, Олеженька Рогов за эти полтора года, что она отдыхала в колонии для несовершеннолетних, наверняка не бил баклуши. По нему сразу видно, что мальчик старательный до маниакальности. Уже, наверное, до следователя дослужился. Не дай бог прознает про ее дело, вцепится, как пиявка. И уж он-то все выкопает, он еще и застреленного на охоте Рябого на нее повесит.

Оля свернула в закуток за кухней, сунулась в подсобку. Ведра, швабры, бутылки с чистящим средством… Может, тут пересидеть? Нет, не выйдет, найдут… И в этот момент кто-то тихонько окликнул ее сзади:

– Эй!

Обернувшись, она увидела Ирку. Та выглядывала из-за соседней неприметной двери и делала Оле какие-то замысловатые знаки. Оглядевшись по сторонам, Оля шмыгнула за ней.

– Что тебе?

– Здесь проход. И дверь есть на задний двор, к мусорным бакам. Если выскочишь незаметно, можно дворами уйти.

– Что ж до сих пор никто не выскочил? – с подозрением спросила Оля.

– А ключи только у меня есть, – хвастливо заявила Ирка. – Никто ж не хотел брать на себя почетную обязанность мусор выносить. А я знала, что мне эта помоечная повинность однажды пригодиться, – она рассмеялась и добавила серьезно. – К тому же, остальным-то бояться нечего.

– А мне есть чего? – подняла бровь Оля.

– А у тебя, – Ирка подмигнула ей, – интуиция.

Она прошла вперед по коридору, осторожно, чтобы не шуметь, провернула ключ в замочной скважине, и дверь на задний двор, тихонько скрипнув, приоткрылась.

– Давай, беги, – кивнула на образовавшуюся щель Ирка. – И спасибо!

Должно быть, воображение у девушки было богатое, и она хорошо представила себе, как лежала бы сейчас, бездыханная, с оторванными конечностями и раздробленным черепом, рядом с Порохом, если бы Оля, поддавшись порыву, не остановила ее в коридоре и не отволокла от места, где через несколько секунд сработало взрывное устройство.

Оля толкнула дверь и уже на пороге обернулась.

– Если тебя спросят, где новенькая официантка, что ты ответишь?

Ирка состроила невинную улыбочку и сладким голосом отозвалась:

– Правду, чистую правду! Скажу, что эта ленивая сучка два дня отработала, а на третий не вышла – не понравилось ей у нас. И как же ее звали… – Она наморщила круглый лоб и картинно возвела глаза к потолку. – Надя, кажется? Комарова? Да, точно!

Ольга негромко рассмеялась и отозвалась:

– Феноменальная память!

Та самая интуиция, над которой иронизировала ее недолгая коллега, подсказывала ей, что если на это дело действительно каким-то образом выйдет Рогов, он «разглядит» ее приметы, даже если Ирка наделит мифическую Надю Комарову низким ростом, тридцатью килограммами лишнего веса и волосами цвета воронова крыла, а остальной персонал Чайханы это подтвердит. Ну да можно и подстраховаться, вдруг сработает.

Дверь черного хода, тихо чавкнув, закрылась за ней, в замке провернулся ключ, и Оля, пригнувшись, перебежала узкий открытый участок двора, присела за вонючим мусорным баком, огляделась. Через двор, тряся объемистым пузом, бежал по направлению к зданию ресторана милиционер. В последний раз затянулся сигаретой, стрельнул бычком в направлении мусорки, едва не попав в Олю, и, не заметив ее, потрусил в обход здания, к дверям.

Оля, переведя дыхание, высунулась из-за бака и юрко скользнула прочь. Перемахнула через низкую, символическую ограду, отделявшую ресторанный дворик от улицы, и бросилась в переулок. На ходу, содрала с себя узорчатую этническую рубаху – ресторанную униформу, под которую нарочно надела черную водолазку. Шаровары, правда, пришлось оставить, ну да ладно, сделаем вид, что так модно.

В подворотне две бабки – одна с матерчатой сумкой на колесиках, другая в шляпке с напомаженными губами – охая, обсуждали прогремевший по соседству взрыв.

– Наверно, духовка взорвалась, – твердила одна. – Эти богачи сами деньги гребут, а на всем экономят. Откупились от пожарной инспекции – и ладно.

– Не говорите глупостей, милочка, – возражала та, что в шляпке. – Это наверняка теракт. Чеченцы!

На Олю обе они даже не обернулись, и та, пройдя дворами, как и сказала Ирка, вышла к входу в метро.

* * *

Витек, друг детства, соседский мальчишка, у которого Оля пряталась, когда обстановка дома становилась совсем уж невыносимой, снова появился в ее жизни неожиданно. Оля тогда еще находилась в колонии для несовершеннолетних, куда попала после ареста и суда. Срок ей назначили небольшой – за незаконное хранение оружия. И потому, несмотря на то, что Оле в заключении уже исполнилось восемнадцать, во взрослую тюрьму ее не переводили. Досидеть оставалось всего полгода.

Начальница колонии, суровая тетка, отличавшаяся, несмотря на норов и брутальную внешность, странной бабьей душевностью, считала, что ее подопечные обязательно должны быть постоянно чем-нибудь заняты, чтобы не оставалось времени на дурацкие идеи. И потому на территории колонии работало множество кружков – рукоделие, любительский театр, хор, спортивная секция. К родительским дням, которые объявлялись в колонии каждые три месяца, готовились самодеятельные концерты на добровольно-принудительной основе. Оля, как могла, пыталась избегать участия в этих мероприятиях, но полностью саботировать подготовку к торжеству не удавалось. И потому, не желая кривляться на сцене перед залом, в котором все равно не будет никого, приехавшего к ней, Оля брала на себя функции режиссера. Руководила репетициями, следила за оформлением помещения.

Когда наступал родительский день, ее товарки обычно еще с утра приклеивались к окнам, всматривались в проходившие на территорию фигуры, пытаясь распознать в смутных далеких силуэтах родных и близких. Оля же этот ритуал игнорировала. К ней никто не приезжал. Да она и не ждала. Тетка Людмила скупо дала показания в суде, все еще со страхом поглядывая на Олю, и больше в ее жизни не появлялась. Тренер по сборной показал, что знал Олю целеустремленной и сильной, что ее ждала прекрасная спортивная карьера, но увы, не сложилось, и такое калечащее психику в столь юном возрасте разочарование стоило бы принять во внимание и признать смягчающим вину фактором. «Оленька просто запуталась, не смогла найти свою дорогу», – говорил он. Однако навестить ее после осуждения так ни разу и не приехал. Должно быть, решил, что свой долг по отношению к недавней подопечной, выполнил. Единственный человек, которого она хотела бы видеть, Машка, ближайшая подруга, почти сестра, навсегда осталась там, на заплеванном асфальте, с отразившимся в остановившихся глазах весенним небом. А кроме нее у Оли никого не было.

Порой, склонившись над дребезжащей машинкой в цеху, где малолетние преступницы шили рабочие телогрейки, чтобы скорее встать на путь исправления, Оля задумывалась о том, почему ее жизнь сложилась именно так. Что стало отправной точкой? Ранение, лишившее ее надежды на так блестяще складывавшуюся спортивную карьеру? Приход в больницу «дяди Славы» Пороха с его завиральными речами? Или тот золотой солнечный день, самый счастливый в ее недолгой детской жизни, обернувшийся самым страшным, самым черным кошмаром?

Могло ли все быть иначе? Может быть, нужно было в какой-то момент остановиться, свернуть не налево, а направо? И Машка, любимая Машка осталась бы жива?

А что, если еще не поздно все исправить? Да, Машку не вернуть, но ведь можно попытаться устроить свое будущее так, чтобы из-за нее никто больше не погиб… Но как? Что ей делать после выхода из колонии? Она ведь умеет только легко сносить чудовищные физические перегрузки и стрелять без промаха. Она знает только то, как устроен преступный бизнес, каким неписанным законам он подчиняется, каким схемам следует. И единственный капитал, который у нее есть, это сведения о темных делишках множества крупных фигур, как криминальных элементов, так и государственных чиновников (насмотрелась и наслушалась во время работы на Пороха). С таким багажом не очень-то далеко уйдешь по честной дорожке.

Немного денег у нее есть, должны лежать в ячейке камеры хранения. После освобождения надо будет разузнать, живы ли еще Машкины мать и бабка, помочь им. А на оставшееся, может быть, пройти какие-то курсы, хоть маникюра. Получить профессию, попробовать начать все сначала.

Но всякий раз, когда