Последняя дочь фараона - Ольга Владимировна Покровская

Оля задумывалась о будущем, перед глазами всплывали лица тех выродков, что лишили ее родителей. С одним она поквиталась, но ведь их осталось еще двое. И что, позволить им кайфовать где-то там, простить хрипящую на полу маму, простить прошитое пулями тело отца? И собственную загубленную жизнь? Это вообще возможно?

Неделю назад Оле исполнилось восемнадцать. Утром, на построении, начальница колонии скупо поздравила ее, девчонки вяло поаплодировали, и больше о дате никто не вспоминал. И Оля не могла отделаться от мыслей – а как совершеннолетие проходит у нормальных людей? Наверное, в кругу любящей семьи, среди друзей. С поздравлениями, подарками, тортом со свечами. Наверное, у кого-то это один из самых главных праздников в жизни. А у нее – вот так. Спасибо, что на взрослую зону решили не переводить.

В ближайшую к дню рождения субботу был назначен родительский день. Оля, как обычно никого не ожидая, утром по-быстрому провела репетицию праздничного концерта и собиралась уже улечься на свою койку и воспользоваться редким случаем полежать в тишине, пока остальные будут общаться с родней, когда явившаяся служащая в синей форме гаркнула:

– Котова! Чего развалилась, не на пляже! Поднимайся, к тебе приехали.

Приехали? К ней? Но кто?

Первый радостный порыв тут же сменился подозрением. Очередной дядя Слава явился, чтобы использовать ее в своих махинациях? Что ж, теперь она стреляная, развести ее во второй раз будет не так просто.

Но чего Оля не ожидала совершенно, так это того, что увидит во дворе, перед входом в барак, молодого парня, высокого, стройного, со смешно топорщившимся русым ежиком волос на голове, с лукавым взглядом чуть прищуренных глаз. Он стоял, спрятав левую руку под куртку, любопытным взглядом оглядывался по сторонам, а Олю, появившуюся на крыльце не замечал. Потом дернул плечами и ладонью стряхнул с волос сыпавшийся с неба мелкий снег – притом сделал это таким знакомым движением, что Оля, не сдержавшись, охнула:

– Витька?

И вот тогда он взглянул на нее, широко улыбнулся и, распахнув куртку, достал из-под нее букет разноцветных тюльпанов. Таких сочных и ярких на фоне окружающей серости, что, глядя на них, хотелось зажмуриться.

– С днем рождения, Олька, – смущаясь, буркнул Витек и сунул букет ей в руки.

Оля уткнулась в тюльпаны лицом. От них пахло не обычным цветочным запахом – сладким и приторным, а свежей зеленью, талой водой, весной и свободой. Это были первые в ее жизни цветы.

– Как ты нашел меня? – спросила она после, когда они сидели, забившись в пустынный уголок общего корпуса. Все утащились на концерт, который как раз шел в актовом зале, а Оля решила, что все, что от нее требовалось, она уже сделала, и может провести это время с впервые приехавшим к ней за все время заключения гостем.

– Пф, – фыркнул Витька. – Да ведь ты легенда. О тебе вся Москва говорит?

– Чего? – недоверчиво протянула Оля.

– Ну не вся, конечно, – смутился Витька. – Но… ты понимаешь… в определенных кругах. Все знают, что Порох слил девчонку, которая ходила у него в телохранителях.

Вот, значит, как. Что ж, она почти и не сомневалась, что тот глупый арест был делом рук Пороха. Сука… Это на его совести Машкина смерть…

– В каких кругах? – через силу усмехнулась она, сглотнув набежавшую горечь. – Я думала, ты, Витька, уже доктор.

– Не, из учаги я вылетел, – отмахнулся Витек. – Но кстати заштопать, если надо, уколоть, в чувство привести, могу, если требуется. А это, сама понимаешь, ценное качество. Не всегда же в больничку можно обратиться.

Значит, и Витька свернул не туда. Это ведь было ожидаемо – еще когда он пацаном сбывал краденую технику на Горбушке. Но почему-то хотелось думать, что хотя бы у него все сложится нормально, мирно.

А, впрочем, какая разница. Главное, он приехал. Приехал к ней. Единственный человек в мире, который вспомнил о ней, разыскал, поздравил с днем рождения.

Оля чувствовала, как внутри поднимается несвойственная ей сентиментальность. И даже, чем черт не шутит, какая-то горькая нежность к этому парню, который знал ее еще девчонкой. В те годы, когда все еще было впереди. Когда она могла стать выдающейся биатлонисткой, звездой отечественного спорта. Когда все еще были живы. Нет, не все, родителей уже не было. Но ее руки еще не были замараны кровью, и Машка еще не лежала на асфальте, раскинув руки навстречу холодному небу.

Хотелось протянуть руку и провести ладонью по влажному от растаявшего снега ежику его волос. Ощутить, как они колко гладят кожу. Потрогать тонкую кожу на виске, под которой бьется голубая жилка. Коснуться обветренных губ. Ведь может в ее жизни тоже быть что-то такое, что бывает у всех девчонок восемнадцати лет? Она молода, не уродина, и к ней приехал парень, который думал о ней…

– Послушай, Олька, я чего и приехал, – начал Витек.

И Оля опустила уже потянувшуюся к нему руку, сжала пальцы в кулак.

– У нас неплохая команда подобралась. Ну, бригада, понимаешь? Ты кое-кого по детству знаешь – ну, там, меня, Косого, Черепа – помнишь, был такой чел с улицы Строителей? Ну вот… Еще там несколько человек. Нормально так работаем, крышуем пару точек. Но нам… как бы это… размаху не хватает. Да и, честно тебе скажу, ума. Пацаны нормальные, грамотные, но ни разу не Эйнштейны.

– И вы решили пригласить меня, – понимающе кивнула Оля. – Чтоб я была вашим мозговым центром, да еще со своим опытом и знакомствами открыла вам вход в высшие криминальные круги.

Внутри поднималась едкая обида, но Оля усилием воли задавила ее. Чушь! Она и не ждала ничего другого. И времени ни на какие сопли у нее нет. Надо думать, что она будет делать, когда выберется отсюда. Как отплатит Пороху за смерть Машки, да и не сможет ли поиметь что-нибудь с заботливого дяди Славы, намеревавшегося наложить лапищу на мифические бабки ее отца. А ведь это тема интересная… Вспомнить только его терки с чиновниками и депутатами. С тем жирным, например, которого она приложила дулом в висок. Если ей не изменяет память, Порох вместе с господином Красносельцевым, крупным чиновником, пополам владели компанией грузоперевозок. И именно господин Красносельцев со своим министерским положением выписывал разрешения, благодаря которым их с Порохом грузовики ввозили в Москву сырье для героина под видом медицинских препаратов. Порох, отправляясь на встречи с ними, всегда брал с собой черный чемоданчик с сейфовым замком, а в подпитии шутил, что дипломатик этот будет пострашнее красной кнопки из Пентагона. Попади он в чужие руки – и такое начнется. Чуть ли не всю государственную верхушку укатать можно.

Так, так…

Витек что-то там балаболил про ее недюжинные таланты, и Ольга резко перебила его:

– Хорош трещать! Давай, расскажи мне, кто у вас в группе, кто чего стоит, что умеет.

И Витек начал перечислять:

– Ну вот я, как и говорил, заштопать кого могу, если надо после дела. Косой – он спереть может, что угодно. Руки золотые. Череп по тачкам мастер. Ванюта – вообще крутой чел, в спецназе служил. Может из любого охотничьего ружья ствол с глушаком собрать. Есть еще Карась – у него в ментовке завязки.

Ольга слушала его, кивая. В голове начинал вырисовываться план. И когда Витек закончил, заявила:

– Слушай сюда, Витька. Найдешь в Москве рестик Чайхана, адрес я скажу. Покрутишься вокруг, узнаешь, не нужны ли охранники. Как вакансия освободится – а она освободится, рано или поздно, – устроишься туда.

– Зачем? – захлопал глазами Витек.

– Слушай, друг, ты сам говорил, что ты не мозг? Вот и не лезь, куда не надо, а слушай, что умные говорят. Все узнаешь в свое время. Я освобождаюсь в сентябре, если ничего не случится. К тому времени, чтоб все было, понял меня? И с Иваном твоим мне надо будет потолковать. Усек?

Витька закивал, глядя на Олю с невольным уважением. Тут двери актового зала распахнулись, наружу хлынула возбужденная представлением толпа, и больше уже ни о чем серьезном говорить было нельзя.

В следующий раз Оля увидела Витьку через полгода, на вокзале в Москве, когда сошла с поезда, что привез ее обратно в мирную жизнь. После вони плацкартного вагона приятно было вдохнуть прохладный сентябрьский воздух, сладковато пахнущий осенней листвой и – едва заметно – дымом. Да и взглянуть на загорелую