Рабский ошейник - Юлия Владимировна Буланова

Наверное, на Тайли-ти принято проявлять сдержанность и внешнюю холодность в отношениях. А открытое обсуждение секса табуировано. Я что-то такое слышала от матери. Она — этнолог и изучала иналли.

Нет, конечно, все занимаются сексом. Но сами разговоры о нём вызывают эмоциональный дискомфорт. Неприлично же.

Лицемеры.

У рабского загона на рынке Умаи очередь была. И посмотреть. И попробовать. Но говорить, конечно, о таком нельзя, даже за закрытыми дверями личных комнат.

Надо было, просто, изобразить, что я на всё согласна согласна, рада и безумно хочу его. Тэну нравилось думать, что он — лучший любовник на свете. Эти мысли делали его более спокойным и предсказуемым. Иногда он, даже хотел доставить мне удовольствие.

Так, как представлял это для себя сам.

Зато он потом меня обнимал. И, вот это, было приятно.

А ещё с Тэном я чувствовала себя в безопасности. Ему было не так сложно угодить. Конечно, у него бывали вспышки раздражения. Но он никогда не переходил определённую черту, даже, когда злился.

— Ранвейг, — осторожно окликнул меня мужчина, демонстрируя все признаки смущения. Он, даже, покраснел немного. — Мне бы хотелось задать тебе вопрос. Неприятный. Наверное. То есть у меня много вопросов. И все они… такие. Но это необходимо. Чтобы я мог тебя защитить. Даже не знаю, с чего начать. У тебя были интимные отношения с кем-то из членов экипажа «Буревестника». Тебя заставляли этим заниматься?

— С Тэнгиром, — я на мгновение замешкалась, надевая маску благовоспитанной ракшаси из приличной семьи, которая беседует о живописи. — Но меня никто не заставлял. Я сама согласилась.

— И сколько лет тебе было, когда это началось? — Вард попытался изобразить вежливую улыбку, хотя было заметно, что его перекосило от отвращения.

— Почти четырнадцать.

— То есть ещё не четырнадцать, а тринадцать? — Он дождался моего утвердительного кивка и зло выругался. — Шшат! Шшат! Шшат! Сама согласилась? Ранвейг, возраст согласия — семнадцать лет. Это возраст, по достижению которого можно самостоятельно принимать решение о будущем месте учебы или отношениях. В тринадцать лет ребенок не может дать осознанное согласие на взрослые отношения. Особенно, если находится в зависимом положении. Это насилие.

Мне захотелось вцепиться в его холеную рожу. Насилие? Да, что этот чистюля знает о насилии? Я сама не знала. До недавнего времени. Меня лишь на Тайли-ти просветили. Позволили наглядно сравнить то, что делал Тэн с настоящим насилием.

Но нельзя. Ошейник уже отправил предупреждающий импульс. Я едва смогла скрыть эту боль. Повезло. Варда этот разговор так нервирует, что он постоянно отводит глаза и ничего не замечает.

— Я не хочу уподобляться тому человеку, — Вард высокомерно поджал губы, выражая в этом всё своё отношение к «тому человеку». Будто сам лучше. То есть, конечно, ему хочется в своих собственных глазах быть лучше. Только и Тэнгир не был плохим. Он меня защищал. И любил. Не говорил об этом до самой последней минуты. И лишь заталкивая меня в гуманитарную капсулу признался, сказав, что я должна жить за нас двоих.

Меня могли сделать бортовой шлюхой. А я стала энэри. Не по закону, но по сути.

— Ему было пятнадцать, — говорю шепотом. Потому что Вард уже придумал какого-то педофила. А это нечестно по отношению к Тэну. — Когда мы встретились. А мне через несколько дней исполнилось четырнадцать. Тэнгир мог бы заставить, взять силой, сделать больно. Ему бы и слова никто не сказал. Но он меня отпустил. Хотя, я ему понравилась. А потом… я могла бы отказаться, не идти с ним. Остаться в том месте, куда меня привели. И работать. Мне, даже обещали платить. Двадцать процентов от того, что даст клиент. Если я буду хорошей послушной девочкой. Это неплохие условия. Так мне сказали. Но я сама решила вернуться на «Буревестник». Я сама…

Мужчина встал. Подошёл к шкафу. Открыл его и достал коробку, наполненную шариками чайных цветов. Он взял один, бросил его в прозрачный чайничек и залил горячей водой. А потом, просто, смотрел, как распускаются лепестки, отдавая напитку вкус и аромат.

— Будешь чай? — спросил он мрачно, и я не решилась отказаться. Он разлил горькую терпкую гадость по маленьким чашечкам, которые уже стояли на столе и начал пить. Хорошо, хоть на меня не смотрел и я могла лишь делать вид, что, тоже, пью.

Тишина давила, нервировала.

А мужчина рядом со мной продолжал смотреть на чайный цветок в чайнике.

— Всё, я успокоился. Наверное. И могу говорить без эмоций. Возможно, ты не понимаешь этого сейчас, но выбора у тебя не было. Тот выбор был иллюзией.

Желание плеснуть ему в лицо чайным настоем сопротивления ошейника не встретило. Наверное, потому что содержимое чашки уже остыло и не грозило хозяину ничем серьезнее переодевания. Но я сдержалась. И попыталась объяснить:

— Тогда на мне не было рабского ошейника. Я могла бы умереть. Если бы не захотела выбирать между публичным домом и ролью любовницы пирата. Не что, что сейчас. Но я в тот момент так ненавидела своего отца, что готова была жить. Назло. Лишь бы досадить ему. Не имела значения цена этой жизни. Важно было лишь сделать не так, как он хотел, показать, что у него нет власти надо мной.

— А сейчас? — спросил мужчина очень тихо. —

— А сейчас я понимаю: моему отцу всё равно. Тэн был не только гениальным пилотом. Он ещё и с информацией работать мог. Моя семья бесконечно счастлива без меня. Моя мама развелась с отцом через пару дней после моей «смерти». А спустя десять дней повторно вышла замуж. Сейчас она воспитывает двух сыновей. Отец, тоже, не сидел на месте. Он взял другую энэри. Так смешно. Вики, наверное, думала, что сама станет энэри, когда моя мать уйдет. Как же! Она, ведь, родила двух ристаров и была беременна третьим ребенком. Но папочка до конца остался собой. Зачем инкубатору давать какие-то права? Энэри должна быть прекрасной ракшаси из богатой уважаемой семьи, а не отребьем из колоний. Ещё более забавно то, что теперь дети Вики должны звать мамой новую энэри отца, а к ней обращаться по имени. Как к прислуге. Я когда узнала, так смеялась. Она мою маму терпеть не могла, хотя та не претендовала на её детей. Наоборот. Устроила отцу скандал, когда он предложил ей забрать Лагерти.

— А ты хочешь, чтобы ему стало не всё равно? — Вард подбирал слова с осторожностью, словно бы стараясь не сказать ничего лишнего. — Мой друг считает, что Ленне Истали