Неверные. Долгий путь к любви - Татьяна Никольская

— Как консультация? — спрашивает он, забирая у меня папку.

— Тяжело, но понятно, — отзываюсь я, с благодарностью разминая онемевшие пальцы. — Пойдём?

Мы уже собираемся двинуться к остановке, когда из-за угла корпуса, из глубокой тени, появляется Николай.

Он идёт не прямо, а как-то вразвалочку, пошатываясь. Даже с расстояния в десять метров видно — он пьян. Не весело, а злобно, до чёртиков. Пальто нараспашку, шапка съехала набок. Его взгляд, мутный и лихорадочный, цепляется сначала за меня, скользит по моему животу, и на его лице искажается гримаса такой боли и ненависти, что мне становится физически плохо. Потом его глаза переходят на Игоря.

— А… вот они… счастливые молодожены, — выдыхает он, и его голос хриплый, рваный. Он подходит ближе, и от него разит перегаром и потом. — Нечаев… Ты… ты подлец. Ты всё подстроил. Выждал, да? Выждал, пока я… пока я оступлюсь…

Игорь не шевелится. Он лишь слегка поворачивается, ставя себя между мной и Николаем.

— Уйди, Стужев, — говорит он тихо, но очень чётко. — Ты пьян. Не позорься.

— Я позорюсь?! — Николай издаёт звук, похожий на сдавленный смех. — Это ты позоришься! Женился на… на брошенной… на моей… — он тычет пальцем в мою сторону, но не может выговорить слова.

Вокруг уже начинают собираться люди — студенты, выходящие с универа. Шёпот, приглушённые возгласы. Кто-то достаёт телефон. Я чувствую, как по спине бежит холодный пот. Не страх за себя. А предчувствие чего-то грязного, ненужного, того, во что я не хочу быть втянута.

— Коля, уйди, — слышу я свой голос. Он звучит плоским, безжизненным эхом в морозном воздухе. — Всё кончено.

— Для тебя кончено! — кричит он вдруг, и его голос срывается на визгливую, истеричную ноту. Он делает шаг вперёд, тыча пальцем уже Игорю в грудь. — А она… она тебе никогда не будет принадлежать! Никогда! Ты слышишь? Она всегда будет моя! В душе! Ты получил только обёртку, а содержимое… содержимое — моё!

Это «моё» висит в воздухе, гнусное, животное, полное болезненного собственничества.

И я вижу, как что-то ломается в Игоре. Всё его спокойствие, вся сдержанность испаряются в одно мгновение. Его лицо, всегда такое невыразительное, искажается вспышкой чистой, немой ярости. Не злости. Не досады. А той самой глубокой, копившейся месяцами ярости, которую он так тщательно хоронил в себе.

Одним резким, неожиданно сильным движением, он бьёт.

Удар не боксёрский, не красивый. Это удар человека, который, возможно, никогда в жизни не дрался. Кулак идёт снизу, в челюсть. Раздаётся глухой, костный звук. Голова Николая дёргается назад, он пошатывается и падает в рыхлый снег.

Тишина. Такой тишины, кажется, никогда не было во дворе университета. Все замерли.

Николай лежит, хрипя, пытаясь подняться на локтях. По его губе стекает тёмная полоска. Он смотрит на Игоря снизу вверх с немым, животным ужасом. Он не ожидал этого. Он думал, Игорь — тень. Тихий, безответный. В его взгляде читается удивление.

Игорь стоит над ним, тяжело дыша. Его кулак разжат, но рука всё ещё дрожит от напряжения. Он смотрит на Николая не с ненавистью, а с холодным, ледяным презрением.

Из толпы выбегают двое парней — однокурсников, и, не без опаски, подхватывают Николая под руки, поднимают его.

— Всё, Коль, всё, успокойся…

— Пошли, тебе плохо…

Николай не сопротивляется. Он просто таращится на Игоря, словно видит его впервые.

И тут Игорь говорит. Негромко, но так, чтобы слышали все, кто стоит вокруг.

— Ты её потерял, Стужев. Навсегда. Запомни это. — Он делает шаг вперёд, и в его голосе появляется сталь, которую я раньше никогда не слышала. — Теперь её защищаю я. И если ты ещё раз подойдёшь к ней, или посмеешь оскорбить её даже взглядом, следующая встреча будет уже не на университетском дворе. Ясно?

Николай ничего не отвечает. Он просто безвольно повисает на руках у однокурсников, его взгляд пустой. Всё, что в нём было — ярость, боль, мания — вытекло вместе с кровью из разбитой губы.

Парни быстро уводят его, растворяясь в темноте.

Толпа вокруг начинает расходиться, перешёптываясь, бросая на нас быстрые, любопытные взгляды.

Я стою как вкопанная. Вся дрожу, но не от холода.

Игорь оборачивается ко мне. Его лицо снова становится привычным — сосредоточенным, немного отстранённым.

— Прости, — говорит он хрипло. — Я не сдержался.

Я молча качаю головой. Мне нечего сказать. Я видела, что это было. Это была не драка из-за меня. Это был акт освобождения. Для него. И для меня.

— Пойдём домой, — говорит он и, взяв меня под локоть, осторожно направляет к выходу с территории.

Я иду, почти не чувствуя ног. За спиной остаётся тёмный двор, жёлтые круги фонарей и вдавленное телом пятно на снегу, где только что лежал человек, которого я когда-то так любила.

В трамвае мы молчим. Игорь смотрит в окно, вытирая платком руку. Я смотрю на его профиль, на твёрдую линию сжатых губ.

Он не рыцарь. Он не герой. Он просто человек, который сегодня перестал быть тенью. Который провёл черту. Публично. Жёстко.

И я понимаю, что с сегодняшнего дня всё изменится. Сплетни будут хлеще, взгляды — пристальнее. Но зато Николай… Николай больше не придёт.

Мосты не просто сожжены. Их пепел сегодня развеяли по ветру. Навсегда.

Глава 14. Дежавю

Десять лет спустя.

Иногда мне кажется, что время застряло в тот самый момент, когда я прятала тест на беременность в косметичку. Просто картинка сменилась: вместо съемной однушки — просторная квартира в ЖК «Парус», вместо студенческих джинсов — строгий костюм управляющего филиалом, вместо сумки с конспектами — годовой отчёт в кожаном портфеле. А внутри — всё тот же холодный, ясный ужас от того, что фундамент, на который ты оперлась, оказался гнилым.

Я стою в гардеробной. Только что вернулась с закрытия квартала, голова гудит от цифр и переговоров. Вешаю пальто, и мой взгляд падает на пиджак Игоря, небрежно брошенный на банкетку. Он всегда так делает, хотя у нас есть вешалки. Маленький, тихий протест против моего вечного порядка.

Я поправляю пиджак, чтобы он не помялся. И тут — запах. Не мой. Чужой, сладковатый, дешёвый. Запах чужих духов, чужих волос, чужого тела. Он въелся в ткань. На вороте пиджака пара бледно-жёлтых вьющихся волосинок. Снова блондинка? Какая банальная ирония!

Рука сама отдёргивается. В груди не боль, а спазм глубочайшей, физической брезгливости. Этой ночью он обнимал меня в нашей постели, утром