Неверные. Долгий путь к любви - Татьяна Никольская

— Позже, спасибо.

Он подходит ко мне. Не близко. На расстоянии вытянутой руки. Смотрит на меня, и в его глазах нет ожидания, нет требования. Есть только та же тихая, негромкая уверенность.

— Ты в безопасности, Люся, — говорит он тихо, но очень чётко. — Я обещаю.

Потом он подходит ближе и целует меня в лоб. Тепло, сухо, почти по-отечески. И отходит, направляясь на маленькую кухню, чтобы, видимо, поставить чайник.

Я остаюсь одна. Подхожу к окну. За ним — незнакомый двор: голые деревья, покосившиеся качели, засыпанные первым снегом, ряд помойных баков. Чужой вид. Чужая жизнь.

Уже нет той острой, режущей боли, что была раньше. Есть только… тишина. Глубокая, бездонная, как после урагана. Буря кончилась. Она оставила после себя выжженную равнину. Ни деревьев, ни холмов. Только гладкое пространство, по которому теперь предстоит идти. Долго. Медленно. Неся на себе груз обязанностей, тихого долга и этой новой, странной ответственности перед человеком, который только что пообещал мне безопасность.

Мосты сожжены. Путь назад отрезан. Впереди — только эта равнина и холодный, но чистый ноябрьский воздух.

Я кладу руку на живот. Под толстой тканью платья уже чувствуется маленький круглый бугорок. Там растет жизнь. Я еще не знаю точно, кто это — сын или дочь. Но я уже люблю моего малыша. Только моего. И я знаю, мы справимся.

Я отворачиваюсь от окна. Из кухни доносится звук закипающего чайника. Игорь достаёт из шкафа две чашки.

Жизнь, новая и непривычно тихая, начинается прямо сейчас.

Глава 12. Хирургия

Январь. Мой живот уже не скрыть. Уже явная, округлая выпуклость, меняющая центр тяжести. Я ношу свободные свитеры и толстовки, но это лишь полумера. Взгляды в университете стали более прямыми, а шепот — почти откровенным. «Корнеева-то… от Стужева? Или от Нечаева?» Я научилась не слышать. Это часть протокола.

Выхожу из университета. Вечерние сумерки красят кирпичные стены в грязно-лиловый цвет. Я поднимаю голову от скользких ступенек, и вижу, как ко мне движется Николай. Останавливаюсь.

Он выглядит ужасно. Лицо помятое, на бритве сэкономил — щетина с проседью, о которой я не знала. Но больше всего пугают глаза. Не тупые от злости, как тогда у факультета, а лихорадочные, горящие внутренним нездоровым огнём. Он похудел, скулы выступили резко, делая лицо измождённым и старым.

Он просто стоит, преграждая путь. Дышит тяжело, будто пробежал.

— Люся, — выдыхает он. Голос хриплый, сдавленный.

Я останавливаюсь. Рука сама тянется к животу, но я останавливаю её. Не дам ему этого жеста. Не дам ни намёка на слабину.

— Пропусти, Коля, — говорю я ровно. — У меня дела.

— Это… — он делает шаг вперёд, его взгляд прилипает к моему животу, скрытому под толстой вязаной кофтой. — Это… моё?

В этих двух словах — вся вселенная его надежд и страхов. В них таится детская, глупая вера, что если ребёнок его, то я вернусь. Что всё можно будет исправить, загладить, вернуть. Это не вопрос. Это мольба.

Раньше это бы меня разорвало. Вызвало бы приступ ярости или горьких слёз. Сейчас же я чувствую только холод. Чистый, стерильный, как в операционной. И странную, почти научную отстранённость. Передо мной — не любовь всей жизни и не исчадие ада. Передо мной — проблема. И её нужно решить. Окончательно.

Я смотрю на него. И на моём лице появляется улыбка. Не злая, не торжествующая. Лёгкая, почти дружеская, какая бывает у врача, сообщающего пациенту плохие, но очевидные новости.

— Нет, Коля, — говорю я мягко, почти с сожалением. — Твоё я бы не оставила.

Он замирает, не понимая. Его мозг отказывается воспринимать смысл.

— Что?

— Твоё я бы не оставила, — повторяю я, растягивая слова, чтобы они точно легли на нужные нейроны. — Потому что твоё — это часть тебя. А всё, что связано с тобой, для меня… ядовито.

Я вижу, как по его лицу проходит судорога. Он качает головой, отказываясь верить.

— Не может быть… ты врёшь… Это же…

— Это ребёнок человека, который оказался рядом, — перебиваю я его, всё тем же спокойным, ровным тоном. — Когда ты был занят другими… женщинами. Игоря.

Произношу это имя чётко, без вызова, как констатирую погоду.

Эффект мгновенный и ужасающий. Всё, что было в его глазах — надежда, отчаяние, ярость — гаснет. Не гаснет, а ломается. Словно хрустальный шар упал и рассыпался на тысячи невидимых осколков. Его лицо становится абсолютно пустым. Ни мысли, ни эмоции. Только шок такой глубины, что тело перестаёт слушаться.

Он не кричит. Он просто медленно, как в замедлённой съёмке, сползает по шершавой стене корпуса. Опускается на корточки, уткнув лицо в колени. Плечи не трясутся. Он сидит, маленький и сломанный, у стены.

Я стою и смотрю на него. Ни капли торжества. Ни капли жалости. Есть только холодное удовлетворение хирурга, удалившего опухоль чистым, точным разрезом. Не осталось ни кровотечения, ни крика. Только тишина и стерильная пустота на месте того, что когда-то болело.

Я не говорю больше ни слова. Прохожу мимо. Не ускоряю шаг. Не оглядываюсь. Спускаюсь по ступенькам осторожно, бережно прикладывая к животу руку.

Только когда сажусь в трамвай, я вдруг чувствую лёгкую дрожь в коленях. Не от страха. От колоссального нервного напряжения, которое только что было потрачено на одну-единственную, идеально выверенную фразу.

Он больше не придёт. Я знаю. Этому пришёл конец.

Войдя в квартиру, я снимаю куртку, вешаю её на спинку стула. Под свитером живот твёрдый, круглый, живой. Я кладу на него ладонь. Внутри толкается. Не сильно, но настойчиво.

— Всё, — шепчу я куда-то в пустоту. Не ребёнку. Себе. — Всё кончено.

И впервые за многие месяцы эти слова не означают катастрофу. Они означают свободу. Свободу от прошлого. От его призрака. От его права на мою боль.

Я сажусь за стол, открываю конспект по финансовому праву. Завтра первый экзамен зимней сессии. Нужно готовиться.

Жизнь, новая и без него, продолжается. По плану.

Глава 13. Публичная точка

Январская темнота наступает рано, сжимая университетский двор в ледяные клещи. Фонари отбрасывают жёлтые, дрожащие круги на утоптанный снег. Сессия висит над нами дамокловым мечом, и вечерние консультации растягиваются до восьми. Я выхожу из корпуса одной из последних, с тяжёлой папкой под мышкой. Живот уже не скрыть — даже в пуховике видна характерная округлость. Я устала так, что кости ноют, но внутри горит тупое упрямство: я всё сдам. Всё.

Игорь ждёт меня у выхода, как и договаривались. Он стоит, прислонившись к стене, в той же тёмной куртке,