Неверные. Долгий путь к любви - Татьяна Никольская

удержать в голове. Буквы в учебнике по экономике труда плывут, превращаясь в бессмысленные закорючки. Всё внимание уходит внутрь, к едва заметному, но неумолимому изменению, которое уже диктует свои правила: усталость к трём часам дня, отвращение к запаху столовской котлеты, странная, щемящая нежность при виде малышей на улице.

В дверь отрывисто стучат.

— Входи, — говорю я, не оборачиваясь, думая, что это кто-то из соседок за солью.

Дверь открывается. На пороге Игорь. В той же тёмной водолазке, но, кажется, он даже попытался пригладить непослушные тёмные волосы. В руках у него небольшая, аккуратная папка. Он выглядит так, будто собрался не в гости к соседкам по общежитию, а на защиту диплома. Серьёзно и сосредоточенно.

«Какого чёрта он меня достаёт!» — кипит во мне раздражение.

— Люся. Можно? На пятнадцать минут. — Голос у него ровный, но в нём слышится лёгкое напряжение.

Я киваю, отодвигая учебник. Он входит, осторожно закрывает дверь, но не садится. Стоит посреди нашей маленькой комнаты.

— Я всё обдумал, — начинает он без предисловий. — Последние дни. И… весь год, если честно.

Он делает паузу, смотрит куда-то поверх моего плеча, собираясь с мыслями.

— Ты знаешь, я всегда на тебя смотрел. Ещё с момента нашего поступления в университет. Когда ты смеялась или спорила с преподавателями, а твои рыжие волосы… — он машет рукой, словно отгоняя ненужную поэзию. — Это неважно. Важно то, что я видел, как ты смотришь на Николая. Как светишься. И я и понимал, даже тогда понимал, что у меня нет шансов. Потому что ты отдавала ему всю себя. Без остатка.

Он, наконец, переводит взгляд на меня. В его глазах нет обиды. Есть лишь усталое, горькое понимание.

— Сейчас… сейчас у меня шансов, наверное, ещё меньше. Потому что он не просто ушёл. Он всё сломал. И я не слепой, я вижу, как тебе тяжело. Как ты заставляешь себя идти на пары, как отгораживаешься ото всех. Ты ранена. И предлагать тебе что-то сейчас почти подло.

Я молчу, оторопев от неожиданной прямоты.

— Но я всё равно здесь, — говорит он тише. — Потому что если сейчас не скажу, то больше не соберусь никогда. Ты со всем справишься, окрепнешь, станешь той прежней, железной Люсей. Ты снова станешь недосягаемой. А я… я так и останусь тем самым Игорем, который молча стоял сзади и всё видел.

Он кладёт папку на стол передо мной.

— Это не предложение руки и сердца. Это предложение… тыла. — Он открывает папку. Там разные распечатки: о льготах для молодых семей, о социальных выплатах, даже выписка из закона о расторжении брака. Всё чётко, по пунктам. — Я изучил вопрос. Мы можем снять маленькую, но отдельную квартиру. Недалеко от метро. У меня есть накопления, и я найду подработку. Тебе не придётся бросать учёбу. Я помогу с ребёнком, когда он родится. Я оформлю отцовство. Юридически он будет моим. Николай не сможет к нему подступиться.

Он говорит быстро, деловито, но под этой деловитостью сквозит отчаянное желание быть полезным. Не завоевать, а — защитить.

— Я не жду от тебя любви, Люся. Я не дурак. Я прошу шанса. Шанса быть рядом. Быть тем, на кого можно положиться. Всегда. Не потому что должен, а… потому что хочу.

Он замолкает. В комнате воцаряется тишина. Слышно, как за стеной звонит чей-то мобильник.

Я смотрю на эти бумаги, на его напряжённое, открытое лицо. Мозг лихорадочно подкидывает варианты следующих действий. Причем диаметрально противоположных: взять бумаги и швырнуть ему в лицо, чтобы не унижал меня своей жалостью, или тепло обнять в порыве благодарности за участие.

Я чувствую усталость от необходимости постоянного принятия каких-то важных решений, лавиной накрывающей меня на этой неделе.

Он предлагает не сказку, а надёжную, пусть и некрасивую, лодку в бушующем море. И себя — в качестве гребца. В сказки я уже не верю. Но принять предложение надежного тыла и опоры в моей ситуации кажется выходом. Начиная с объяснения ситуации моим родителям и заканчивая графой «отец» в свидетельстве о рождении моего ребёнка.

— Почему, Игорь? — спрашиваю я, наконец. — Зачем тебе это? Вся эта головная боль? Чужой ребёнок? Я… я даже не знаю, смогу ли когда-нибудь…

Я не договариваю. Сказать «полюбить тебя» сейчас — кощунство по отношению к нему и к себе.

— Потому что ты — хороший человек, — вырывается у него, и это звучит так просто и так бесконечно важно. — Самый сильный и самый настоящий человек, которого я знаю. А ребёнок… это будет твой ребёнок. И мой, если ты позволишь. Для меня этого достаточно. — Он смотрит мне прямо в глаза без тени сомнения. — Мне не нужны гарантии на будущее. Мне нужна возможность это будущее построить. Рядом с тобой.

Я отвожу взгляд, чтобы он не увидел, как у меня вдруг предательски запершило в носу от этой неожиданной, тихой и бескорыстной человеческой доброты.

Я думаю не о льготах и не о квартире. Я думаю о том, как он стоял у поликлиники. Как сказал «я переживаю за тебя. Честно». Как сейчас, предлагая всю свою жизнь в качестве ставки, он боится не отказа, а что причинит мне неудобство.

— Мне нужно подумать, — говорю я тихо, но твёрдо. — Это слишком серьёзно.

— Конечно, — он сразу кивает, без тени разочарования, как будто ожидал этого. — Папка остаётся у тебя. Там мои контакты, расчёты. И… моё слово. Оно не изменится.

Он делает шаг назад, к двери.

— Игорь, — останавливаю я его. — Спасибо. Не за… это. А за то, что пришёл и сказал всё честно.

На его лице впервые появляется что-то похожее на неуверенную, растерянную улыбку.

— Это самое простое, что я мог сделать.

Он уходит, так же тихо, как и появился.

Я остаюсь сидеть перед открытой папкой. На верхнем листе — сухие цифры предполагаемого бюджета. А под ними — всё, что не сказано словами: молчаливое восхищение, готовность принять меня сломанной и с ребёнком, просьба не о любви, а о доверии.

«А может это ответ на наш разговор с Машкой? — думаю я . — Может порядочные мужчины все-таки есть?»

И впервые за последнее время я чувствую не пустоту и не гнев. Я чувствую… возможность выбора. Тяжёлого, страшного, но своего. Любовь, в которую я уже не верю, или надежный тыл, который может стать опорой мне и… моему ребенку?

Глава 8. Фундамент

Маша ставит на стол две дымящиеся кружки чая. Аромат заполняет нашу тесную комнату, пытаясь вытеснить запах старых книг и пыли. Она смотрит на меня,