Неверные. Долгий путь к любви - Татьяна Никольская

Через десять минут я выхожу из кабинета с пачкой бумаг: направления, памятки, список витаминов. В руках — первое в жизни фото УЗИ. На нём снимок с подписью: «6 нед. 3 дня. Сердцебиение определяется.»

Маша вскакивает со стула.

— Ну?

— Шесть недель, — говорю я, протягивая ей снимок. — Всё в порядке.

Она берёт крошечную чёрно-белую полоску бумаги, смотрит на неё, и её лицо странно искажается. Не улыбка, не гримаса боли. Что-то среднее.

— Боже… Люсь… — она качает головой.

— Я оставляю, — говорю я, чтобы не было вопросов.

Мы выходим на улицу. Сентябрьский воздух после больничного чада кажется пьянящим. Я делаю глубокий вдох. Решение принято. Оно живёт во мне теперь не как страшная тайна, а как факт. Как диагноз, с которым нужно научиться жить.

Мы идём к остановке. В голове уже выстраивается план: анализы, учёба, поиск хоть какого-то дохода. Академический отпуск я брать не буду. Ни за что. Это будет сложно, почти невозможно, но я сделаю это. Я должна.

На скамейке у входа в поликлинику кто-то сидит. Человек в тёмной куртке, согнувшись, смотрит под ноги. Когда мы поравнялись, он поднимает голову.

Игорь.

Усталость накрывает меня волной.

— Ты что, за мной следишь? — спрашиваю я раздражённо и без предисловий.

Он медленно встаёт. На его лице нет смущения.

— Я обеспечиваю безопасность, — говорит он тихо, но чётко. Его взгляд скользит по мне, останавливается на белом больничном пакете в моей руке, на котором крупно написано «Женская консультация». Потом он смотрит мне в глаза. — Для вас обоих.

В его глазах нет жалости, которую я так ненавижу. Нет и обычной для парня его возраста смущённой суеты. Есть холодная, кристальная ясность. Как будто он не просто увидел меня здесь, а просчитал этот маршрут, это время, этот результат.

Он всё понял. И это понимание — не тяжёлое, не осуждающее. Оно… стратегическое.

— Маш, подожди меня у остановки, хорошо? — говорю я, не отводя взгляда от Игоря.

Маша смотрит на него с открытой враждебностью, но после паузы кивает и отходит, давая нам пространство. Она встаёт в двадцати метрах, у столба, спиной к нам, но по её напряжённой спине видно — она вся внимание.

— Что ты хочешь, Игорь? — устало спрашиваю я, когда она отошла достаточно далеко. Мне не до игр.

Он делает шаг вперёд. Не нарушая дистанции, но сокращая её. Его лицо сосредоточено, почти сурово.

— Люсь… — начинает он, и голос его непривычно тих, лишённый всякой напускной уверенности. Он смотрит мне прямо в глаза, как будто ищет правду не в словах, а где-то глубже. — Ты беременна?

В этом вопросе есть что-то от щемящей, почти болезненной осторожности. Я держу паузу. Потом киваю, одним резким движением головы.

— Да, Игорь. Ты всё правильно понял, — говорю я с вызовом, поднимая подбородок. Пусть видит — я не прячусь, не стыжусь. Но следующая фраза вырывается сама, низким, угрожающим шёпотом: — И если Николай об этом узнает, я сотру тебя в порошок. Ты понял? Я не шучу.

Он не отводит взгляд. Моя угроза будто разбивается о его спокойную, непроницаемую серьёзность.

— Ты сделаешь аборт? — спрашивает он так же прямо, игнорируя мои слова. — Или… вернёшься к Кольке?

В его голосе на слове «вернёшься» — едва уловимая хрипотца. Не надежда, что я вернусь. А страх. Страх, что я сломаюсь.

— Я не буду делать аборт, Игорь, — отчеканиваю я, и каждое слово падает, как гвоздь. — И к Николаю я не вернусь. Никогда. Есть ещё вопросы?

Он стоит, не шевелясь, и в его тёмных, всегда таких невыразительных глазах я вдруг вижу бурю. Не вспышку, а медленное, мучительное обдумывание. Он взвешивает не мои слова, а что-то гораздо большее. Вес всего моего будущего.

— Я никому ничего не скажу, — наконец произносит он, и это звучит как клятва, вырванная из самого нутра. — Об этом ты не беспокойся. Это твоё решение. Только твоё.

Он делает паузу, и его следующая фраза уже без острых углов, но от этого только болезненнее.

— Но, Люся… ребёнок же навсегда. Это не кошка, которую можно кому-то потом отдать, если станет тяжело. — Он смотрит на мой больничный пакет, потом снова на меня. — А как же учёба? Придётся бросить. Или брать академ… Одной с младенцем на руках… Ты думала об этом?

Его слова — не поучение. Это холодный, безжалостный перечень препятствий, которые он, видимо, уже мысленно выстроил передо мной. И от этой прагматичности меня вдруг душит бессильная злость.

— Тебе какое дело, а? — резко обрываю я его, и голос срывается. — Какого чёрта ты лезешь в мои личные дела? Чтобы потом сказать «я же предупреждал»? Не надо мне твоих советов, Игорь!

Он вздрагивает, как от удара. Его лицо на мгновение теряет всякое выражение. Потом он опускает голову.

— Прости, — говорит он так тихо, что я почти читаю это по губам. Он поднимает на меня взгляд, и в нём — не обида, а что-то вроде растерянной досады на самого себя. — Я не хотел тебя обидеть. Или расстроить. Я просто… — он ищет слово, сжимая и разжимая кулаки. — Я просто переживаю за тебя. Честно.

В этом «честно» нет пафоса. Есть простая, грубая правда, которую неловко выставлять напоказ. И она обезоруживает сильнее любой красивой фразы.

Я отвожу взгляд, сжимая пакет так, что бумага хрустит.

— Не переживай, Игорь, — говорю я уже без злобы, с той самой ледяной, стоической уверенностью, которая теперь стала моей броней. — Я справлюсь. Ты меня знаешь.

Потом снова смотрю на него, закрепляя договорённость: — Только держи язык за зубами. Это главное.

Он кивает, один раз, коротко и твёрдо.

— Будет так, как ты скажешь.

Он ещё секунду стоит, как будто хочет что-то добавить, но передумывает. Разворачивается и уходит тем же ровным, неслышным шагом, не оглядываясь.

Я смотрю ему вслед, потом опускаю глаза на смятый пакет. Внутри — снимок с крошечной мерцающей точкой.

— Всё нормально? — подходит Маша, настороженно оглядывая уходящую спину Игоря.

— Не знаю, — честно отвечаю я, всё ещё чувствуя на себе отголоски его серьёзного, почти отцовского беспокойства. — Но он не будет болтать. В этом я уверена.

— Уже хорошо, — вздыхает Маша.

Мы идём к трамваю. В голове — трезвый, тяжёлый взгляд со стороны и тихая фраза: «Я просто переживаю за тебя. Честно».

Глава 7. Шанс

Вечер в комнате общаги — это тишина, нарушаемая только скрипом пружин соседней кровати и далёким грохотом трамвая. Маша ушла в библиотеку — готовиться к семинару, который я с трудом могу