Нежить - Амара Кальдерини

На глаза наворачиваются слезы, но я не утруждаю себя тем, чтобы их вытирать. Они — доказательство нашей боли, нашей жертвы.

— Уилла, я лю…

— Не надо.

Это слово вырывается у нее на выдохе.

Мое тело леденеет, когда я вижу, как стальная стена застилает глаза Уиллы. Та же, что и при нашей первой встрече, — маска, скрывающая все эмоции под непроницаемой яростью.

Уилла вырывается из моих объятий и яростно вытирает глаза и щеки. Она смахивает слезы, как смахнула свои чувства.

Ее следующие слова звучат так напряженно, что их едва можно расслышать.

— Ты знал.

Это не вопрос, а опасное требование. Уилла обхватывает себя руками за грудь, словно если она сожмет себя посильнее, то сможет удержать все внутри.

Я неестественно замираю.

— Что я знал, дорогая? — тихо спрашиваю я.

Она с трудом сглатывает, и проходит долгая минута, прежде чем она тихо произносит:

— Ты знал, что привязка к острову означала твою смерть.

И снова она не формулирует это как вопрос, но слова хлещут по воздуху между нами, как плеть. Воздух становится напряженным, тревожным и наэлектризованным, как будто малейшее движение разорвет натянутую между нами нить и выведет ситуацию из-под контроля.

Я провожу языком по нижней губе и обматываю ленты вокруг запястий. Они бьются в моих руках, словно чувствуя, на каком тонком волоске мы балансируем. Их отчаяние — отражение моего собственного: я отчаянно хочу привязать ее к нам, связать с собой до тех пор, пока опасность не минует.

Я хочу сказать миллион вещей: Я знал и не убил тебя на месте. Знал и все равно отдался тебе. Я знал и все равно любил тебя всем, что осталось в моем сгнившем сердце.

Но все, что я говорю, — это:

— Да.

Стальная стена в ее глазах мгновенно рушится, словно она надеялась, что ошибается.

Ее нижняя губа дрожит, и по раскрасневшимся щекам текут новые слезы. Теперь уже не имеет значения, как сильно она сдерживается, — я вижу, как ее сердце разрывается на части. Вижу, как все, что у нее внутри — боль, предательство, любовь, — выплескивается на наши ноги.

Я делаю шаг к ней, отчаянно желая залечить рану, унять боль. Отчаянно, как всегда, пытаюсь исправить то, что натворил сам. Но, увидев, как она резко вздрагивает, я замираю на месте и сжимаю руки в кулаки. Сердце бешено колотится в груди, и на мгновение мне кажется, что оно вот-вот выпрыгнет из груди или разобьется вдребезги.

— Почему? — ее голос звучит тихо и надломленно, и этот звук пронзает меня насквозь, словно она ударила меня ножом.

— Потому что я был обречен на смерть с того самого момента, как стал якорем, и никакая сила на земле не могла меня спасти. Но я мог использовать это. Чтобы дать тебе всю власть, о которой ты когда-либо мечтала, чтобы все твои самые прекрасные фантазии сбылись. Чтобы любить тебя так сильно, как только мог в свои последние мгновения.

Я прочищаю горло, пытаясь подавить нарастающее отчаяние.

— Я говорил тебе, что за силу всегда приходится платить, и я знал, что ты никогда не смиришься с ценой.

Она поджимает губы, впиваясь в них зубами, и смотрит на меня.

— Я всегда была проклятием для всего, что было мне дорого. Для этого королевства, моих друзей, а теперь и для тебя. Отказаться от себя ради того, чтобы все они процветали…

Я качаю головой, с трудом сдерживая ругательства.

— Казалось, это такая маленькая цена.

Глаза Уиллы вспыхивают, она отпускает себя и делает два решительных шага в мою сторону.

— Ты стоишь большего, чем те крупицы себя, которыми ты готов поделиться.

Стыд давит на меня тяжким бременем, и я опускаю взгляд, не в силах смотреть ей в глаза. Не тогда, когда в ее руках жизнь, а в моих — только смерть.

Мне хочется кричать, злиться, заставить ее понять, насколько я сломлен. Я был честен, когда сказал Уилле, что я эгоист, но она неправильно поняла, что я имел в виду. По правде говоря, искушение сделать хоть что-то хорошее за всю свою разрушительную жизнь, хоть что-то, что облегчило бы мое бремя, было слишком велико, чтобы его можно было преодолеть. А когда я встретил ее, искушение только усилилось.

У меня никогда не было силы воли, чтобы отказать себе в удовольствии дать Уилле все, чего она заслуживала. Чтобы использовать то немногое, что у меня было, чтобы она была счастлива, могущественна и свободна.

Уилла запускает пальцы мне в волосы, заставляя поднять на нее взгляд. Ее губы, блестящие от слез, отливают красивым розовым.

— Ты слышишь меня, Нико? Я сказала тебе, чего хочу. Тебя. Твоих смертоносных лент, твоей жестокости, твоего обладания. Твоей милости, твоей доброты. Ты был моей силой. Ты был моей свободой. Я всегда хотела только тебя целиком.

Что-то среднее между всхлипом и вздохом вырывается у меня, когда Уилла прижимается ко мне губами. От ее отчаянного напора по моей коже словно пробегает электрический разряд. Ее горячий язык скользит по моему, ее пухлые губы жаждут и алчут.

После смерти Вечного я жертвовал собой, раз за разом, в надежде, что этого будет достаточно. Достаточно, чтобы уберечь тех, кого я любил, защитить то хрупкое, что есть в мире, от людей вроде Доусона, которые всегда будут стремиться все разрушить. Я никогда не думал, что кому-то может понадобиться вся моя сущность. Осознание того, что Уилла готова переосмыслить ход времени, вмешаться в тайны вселенной, к которым нельзя прикасаться, обрушивается на меня с силой удара.

— Я твой, Уилла… Я принадлежу тебе с того самого момента, как мы встретились. В боли и в наслаждении. В жизни и в смерти. Я весь твой. Без остатка.

— Я люблю тебя, Нико, — шепчет она.

Я впитываю эти слова, поглощаю их, пока у меня не кружится голова. Я хочу поглотить ее целиком, раствориться в ней, пока между нами не останется ни капли пространства, пока ее сотворение и моя смерть не переплетутся, пока не наступит конец и не начнется начало.

— Но мне никогда не нужен был герой.

Ее равнодушный тон пронзает меня ужасом, когда она во второй раз вырывается из моих объятий. Ее отсутствие причиняет физическую боль, но когда ее кожа начинает излучать неземное сияние, я не приближаюсь к ней.

— Ты обещал быть моим злодеем. Обещал, что никто и никогда не отнимет меня у тебя.

— Уилла… — это слово звучит одновременно как