Нежить - Амара Кальдерини

— Ты бросил меня, — кричит она. — Чтобы защитить свое драгоценное королевство. Чтобы защитить мир. Чтобы защитить меня.

Ее лицо искажается от ярости и отвращения, когда она бросает в меня эти слова, словно острые лезвия.

— Ты меня бросил, и я никогда этого тебе не прощу.

Уилла поднимает руки, и мои ленты тянутся к ней.

— Уилла, нет…

Но мои слова теряются — я теряюсь — когда Уилла швыряет меня сквозь портал.

ЭпилоГ

Нико

Боль.

На протяжении веков я терпел самые мучительные ее проявления, от которых большинство людей молили бы о смерти. Но сейчас, когда я смотрю на безоблачное небо, а лучи чужого солнца обжигают мою кожу, я больше не могу этого выносить.

Такое ощущение, что все мои кости раздроблены, что осколки ребер впились в легкие и с каждым моим прерывистым вздохом разрезают меня все сильнее. Это похоже на пустоту, на размытые очертания чего-то утраченного — стертого воспоминания. Я сгораю от этого — все опаленные нервы и фантомные конечности — неумолимый ожог от всего, что я потерял.

Я зажмуриваю глаза, решив больше их не открывать. Потому что, если я это сделаю, моя слабая связь с Летумом полностью исчезнет. Мой мир с Уиллой исчезнет в небытии снов и воспоминаний, а этот мир станет еще более осязаемым. Вот что происходит, когда ты выходишь из страны грез и снова погружаешься в реку времени: существование из эфемерного становится осязаемым.

Отчаяние заполняет мои легкие. Забивается в горло и давит на голову.

«Я всегда хотела только тебя».

Я мог бы прожить еще тысячу лет, но этого было бы недостаточно, чтобы стереть с ее лица страдание — боль, которую я ей причинил. Своим высокомерием. Своей слабостью. Своей любовью.

Смерть. Разложение. Гниль.

Вечный Король Нежить.

— Я бы хотел сказать, что годы были к тебе благосклонны, — доносится откуда-то сверху до ужаса знакомый голос. — Но только непослушные мальчишки врут, братишка. Ты выглядишь ужасно.

Голос Доусона звучит так неожиданно в этом новом мире, что, несмотря на боль, я вскакиваю на ноги и хватаюсь за револьвер, висевший у меня на поясе. Мой брат с усмешкой смотрит на меня, прислонившись к обветшалой кирпичной стене и скрестив руки на груди. Он выглядит точно так же, как и всегда: небрежно растрепанные черные волосы, падающие на лоб, загорелая кожа, озорные голубые глаза.

Его брюки порваны до середины икры, босые ноги и обнаженная грудь не гармонируют с обветшалыми промышленными зданиями вокруг нас. Контраст еще больше подчеркивается множеством оружия, висящего на разных ремнях и в ножнах, украшающих его худощавое тело.

— Ты ужасно бледный, Николас.

Доусон щурится от солнца.

— Может, ты наконец-то сможешь загореть.

Его озорная улыбка становится зловещей.

— Теперь, когда у тебя больше нет силы высасывать из меня жизнь.

Он наклоняет голову, и моя кожа покрывается мурашками, хотя он и не делает ко мне ни единого движения.

— Должен сказать, приятно снова видеть твой естественный цвет глаз. Такой прекрасный лазурный оттенок… некоторые сказали бы, что это цвет самого моря.

Я крепче сжимаю револьвер и целиваюсь брату в грудь. Мне никогда не требовалась магия, чтобы убивать, и мысль о том, чтобы пролить его кровь — наказать его за все ужасные поступки, которые он совершил, — очень заманчива. Заставить его страдать так же, как страдаю я, утопить себя в его ошибках, а не в своих собственных.

Не обращать внимания на невыносимую пустоту в груди, на незаживающие раны, которые сочатся даже сейчас, как будто все, чем я когда-то был наполнен, безжалостно выскребли, оставив лишь хрупкую оболочку. Уилла. Моя магия. Сэм. Марина. Тирнан. Их отсутствие ранит так сильно, что я хватаюсь за грудь, пытаясь унять боль.

Но она только усиливается, когда я оглядываюсь по сторонам и с ужасом понимаю, куда меня сослала Уилла. Уныло и бесцветно. Утилитарно и уродливо.

Ее мир. Мир, в котором я родился.

Совсем один, если не считать брата.

На мгновение я с ужасом задаюсь вопросом, не Уилла ли подослала Доусона, чтобы помучить меня. Она может быть жестокой, когда ее ранят, а я сполна заслужил такое наказание.

Чтобы не зацикливаться на этом, я выхватываю меч и резко бросаюсь вперед, приставляя клинок к горлу брата. Он лишь смеется, и этот смех холодом обволакивает меня.

Скитальцы превратились в чудовищ из-за того, что Пэн высосал их природную магию, но Доусон другой — он таким родился. Пустой. Коварный. Ужасающий.

— Чего ты хочешь, брат? — рычу я, вонзая острие меча в его кожу. Багровая кровь застывает на острие лезвия, и во мне бушует желание пролить ее всю. Почему такому чудовищу, как он, позволено жить за счет человеческой крови, в то время как я проклят гнилой жижей?

— Разве человек не может просто хотеть наслаждаться обществом семьи?

— У тебя были столетия, чтобы набраться смелости и показаться мне на глаза. Вместо этого ты прятался в тени, как трус, и всегда посылал других делать за тебя грязную работу.

Он пожимает плечами.

— Не все из нас могут быть мучениками, Нико.

Мне не нравится, как он произносит мое имя — оно скользит по моей коже, как вязкая слизь, напоминая обо всех случаях, когда он его произносил. Когда он манипулировал мной или мучил меня. Когда он с жадным блеском в глазах наблюдал за тем, как я снова и снова теряю все.

Теперь они сверкают так же, пока он наслаждается тем, как его слова пронзают меня насквозь. Суровое напоминание о том, чего мне стоило мое мученичество.

— Значит, ты вдруг воспылал ко мне любовью? — спрашиваю я мертвенно-спокойным голосом. — Потому что я не могу придумать другой причины, по которой ты оказался бы так близко. В этом мире или в нашем, мне не нужна никакая сила, чтобы покончить с тобой, Доусон. Я выпотрошу тебя, как выпотрошил твоего короля, и буду наслаждаться каждой минутой твоих страданий, как ты всегда наслаждался моими.

Доусон ухмыляется, и на краткий миг я задумываюсь о том, чтобы сделать его смерть быстрой. Перерезать ему горло, а потом отвернуться от него, хотя бы для того, чтобы дать себе минутную передышку. Чтобы пережить боль от потери всего, что у меня было, лечь и ждать смерти, которую мне в конце концов подарит этот мир.

— Разве ты не хочешь узнать цену?

Эти слова вырывают меня из моих мыслей, и холодная ярость подступает к горлу. Неважно,