Тень и пламя - Рина Рофи

никого не сделала победителем, только оставила два израненных сердца. Он вздрогнул от неожиданности, его пальцы на миг замерли, а потом сомкнулись вокруг моих с такой осторожной, почти трепетной силой, будто боялись сломать.

В его глазах вспыхнул привычный мне огонь. Не ярости, не раскаяния, а той самой, дерзкой, полной чертовщинки искорки, которая сводила меня с ума с самого начала. Его зеленые глаза снова ожили, заиграли, и в их глубине снова поселился тот самый наглый чертенок. И я похихикала. Уже не от нервозности и не от абсурда, а от чего-то теплого и знакомого. От того, что, несмотря на всю боль, несмотря на все обиды, он все еще был тем самым Рэем. Тем, кто мог одним взглядом заставить меня одновременно злиться и смеяться.

— Что? — он приподнял бровь, и на его губах дрогнула тень прежней, самоуверенной ухмылки.

— Ничего, — покачала я головой, все еще улыбаясь. — Просто... снова ты.

И в этих словах не было упрека. Было странное, щемящее облегчение.

— Рэй, твой взгляд с чертиками... мне нравится больше, чем потерянный, — выпалила я, и слова сорвались с языка быстрее, чем мозг успел их отфильтровать.

Я тут же ойкнула, чувствуя, как по щекам разливается горячая волна смущения. Я опустила глаза, сжимая его пальцы и готова была провалиться сквозь больничную кровать. Признаться в таком... это было равносильно тому, чтобы добровольно отдать ему все свои козыри. Из его груди вырвался тихий, хриплый смешок. Он не сказал ничего. Просто поднес нашу сцепленную руку к своим губам и коснулся моих костяшек легким, обжигающим поцелуем. Часть меня — та самая, что я так яростно запирала и пыталась задавить лунным камнем и волей — соскучилась. По его поцелуям. По той самой, дикой, всепоглощающей страсти, что всегда бушевала между нами.

Это было предательством по отношению к себе же. Предательством всей моей боли, моей обиды. Но это была правда. Голая, неудобная, жгучая.

И он, кажется, почувствовал это. Потому что его ухмылка стала шире, а в глазах сновой силой вспыхнул тот самый, знакомый огонь — уже не раскаяния, а торжествующего, хищного понимания. Он видел. Видел мое смятение, мою борьбу и то, что под ней — это неуемное, голодное эхо, которое скучало по нему. Я не стала отнимать руку. Позволила ему держать ее, чувствуя, как по венам разливается не только смущение, но и давно забытое, сладкое, опасное предвкушение.

Он медленно, почти ритуально, осыпал поцелуями мои пальцы, каждый сустав, каждый сантиметр кожи. Его губы были обжигающе горячими на моей коже и от каждого прикосновения по телу пробегали разряды тока. И тогда он вырвался. Тихий, сдавленный стон, который я не смогла сдержать. Мой предательский организм отозвался на его ласки, несмотря на всю мою волю, на все обиды.

Рэй замер на секунду, услышав его и поднял на меня взгляд. В его глазах плясали чертики, но теперь в них появилась и мягкая, торжествующая нежность.

— Ледышка, — прошептал он, и его голос был низким и бархатным. — Ты теперь настоящая ледышка, которую нужно согреть.

От этих слов, от того, как он их произнес, я смутилась пуще прежнего. Жар хлынул к щекам, и я попыталась отвести взгляд, но он был неумолим. Он видел мое замешательство, видел, как я таю под его прикосновениями, и, кажется, это доставляло ему бесконечное удовольствие.

— Что сказали врачи? Когда тебя можно забирать отсюда?

В его голосе снова зазвучали знакомые нотки — не приказа, а твердой решимости, но на этот раз она была направлена не против меня, а против обстоятельств, что держали меня здесь. Он уже не просил и не каялся. Он планировал. Действовал.

— Еще дней 10, — тихо ответила я, чувствуя, как его пальцы непроизвольно сжимаются. — Минимум.

Он кивнул, его взгляд стал отстраненным, будто он уже просчитывал варианты, договаривался, готовил все необходимое.

— Хорошо, — просто сказал он. — Значит, полторы недели.

Он тяжело вздохнул, его взгляд стал отстраненным, будто он вспоминал неприятный разговор.

— Отцы решили не давить со свадьбой, — сказал он, и в его голосе не было ни злости, ни облегчения. Констатация факта. — Пока что. Испугались, видимо, что кто-то из нас в конечном итоге все-таки умрет.

Он произнес это с какой-то горькой усмешкой, глядя куда-то поверх моей головы. В его словах не было вопроса ко мне. Это было сообщение. Констатация того, что даже наши тираны-отцы, наконец, увидели ту пропасть, к краю которой мы подошли. И отступили. Из страха потерять наследников. В этом была своя, горькая ирония. Наша война добилась того, чего не могли добиться годы переговоров — отсрочки.

— Я же сказала, что придумаю, — хихикнула я, чувствуя странное облегчение.

Он смотрел на меня, его взгляд был серьезным, почти умоляющим.

— Больше не нужно так делать, прошу... — его голос дрогнул. — И называй меня как хочешь наедине. Но не при всех. Хорошо?

Я почувствовала, как смущение и что-то еще, более теплое, поднимается у меня внутри.

— Прости... мои слова... — прошептала я, глядя на наши сплетенные пальцы. — Я тебя не считаю тем, кем называла.

Он посмотрел на меня, вздохнул — долгим, усталым выдохом, в котором, казалось, растворилась вся его ярость. И на его губах появилась редкая, спокойная улыбка.

— Колючка ты, Лиля, — сказал он тихо, и в этих словах не было обиды.

— А ты — дурак, — выдохнула я, но в моем голосе уже не было прежней ярости.

Он не оскорбился. Напротив, его ухмылка стала только шире, а в глазах вспыхнули те самые, знакомые чертики.

— Знаю, — парировал он без тени сожаления — И, Лиль... прости за слова. Те, что я... сломаю тебя. — Он произнес это с трудом, глядя в сторону, будто ему было стыдно даже вспоминать. — Я не всерьез...Вырвалось..

Я смотрела на его профиль, на напряженную линию скулы, и чувствовала, как последние осколки льда в моей душе тают без остатка.

— Я знаю, — тихо ответила я.

И это была правда. Где-то в глубине, даже в самый яростный момент, я это понимала. Его угрозы, его дикость — это был крик. Крик существа, которое не умело любить иначе, чем через обладание, которое не знало, как достучаться, кроме как через силу, но сломать меня он никогда бы по-настоящему не смог, потому что именно моя строптивость,