Тень и пламя - Рина Рофи

Он оторвался от меня, его грудь тяжело вздымалась. Его взгляд, еще секунду назад пылавший необузданной страстью, стал острым, анализирующим. Он скользнул по моему лицу, по моим бледным, вероятно, щекам, по слабому телу. Он оценивал. Взвешивал мою хрупкость против силы своего желания.

Я видела борьбу в его глазах. Борьбу между Альфой, жаждущей заявить свои права здесь и сейчас, и... чем-то другим. Чем-то, что беспокоилось о том, чтобы не сломать меня.

И прежде чем он смог принять решение, я прошептала, глядя прямо в его глаза:

— Можно.

Это было не подчинение. Это было разрешение. Приглашение. Признание того, что я хочу этого так же сильно, как и он. Что я доверяю ему.

Его глаза вспыхнули с новой силой, но теперь в них была не только похоть. Была какая-то оголенная, почти болезненная нежность. И решимость. Решимость быть достойным этого доверия.

Он тут же, без лишних слов, расстегнул пряжку своих брюк. Звук молнии прозвучал оглушительно громко в больничной тишине. Он вытащил свой член — огромный, обжигающе твердый, уже готовый. Одним резким движением он разорвал на мне тонкие больничные трусы, и прежде чем я успела что-либо осознать, он вошел.

Дико. С налету. Без предупреждения, без ласк, без какой-либо подготовки. Это был не акт любви. Это был акт обладания. Грубый, первобытный, не оставляющий места ни для чего, кроме него.

И я... я была готова. Готова принять его таким. Готова отдать ему все, что осталось от моих сил, от моей воли, от моего дыхания. Я впилась пальцами ему в спину, принимая каждый его яростный толчок, чувствуя, как внутри меня что-то ломается и перестраивается заново. Уже не как Лиля Теневая и Рэй Багровый, а как две половинки одного целого, наконец-то нашедшие друг друга в этом хаосе.

Стон вырвался из моих губ — громкий, сдавленный, полный такого шокирующего, животного наслаждения, что мне стало стыдно и жарко одновременно. Боже... Даже такой, дикий и грубый секс с ним был невыносимо приятен, потому что это была не просто физиология. Это была страсть. Та самая, что кипела в нем все эти недели — ярость, боль, одержимость. И я... я была ее источником. И ее единственным лекарством.

Он накрыл мой рот своим поцелуем, поглощая следующий стон, и начал двигаться еще неистовее, еще глубже, словно пытался вогнать себя в самое мое нутро, стереть любую память о том, что между нами когда-то была дистанция.

Я кончала — волна за волной, судорожно, с тихим всхлипом, впиваясь ногтями в его мощные плечи. Я горела под ним, как факел, а он... он был во мне. Не просто внутри, а повсюду. Заполняя каждую клеточку, каждый уголок сознания. И в этом огне не осталось места ни для ненависти, ни для страха. Только для этого — для дикого, всепоглощающего единения, которое было и болью, и исцелением одновременно.

И вот он кончил. С глубоким, сдавленным рыком, который прошел вибрацией через все его тело в мое. Он заполнил меня своей спермой — горячей, живой, заявляющей права на самом глубинном уровне.

Рэй тяжело дышал, опустив лоб на мою грудь. Я лежала, вся дрожа, чувствуя, как его семя медленно растекается внутри и смотрела на него. На его взъерошенные волосы, на влажную кожу.

Медленно, все еще дрожащей рукой, провела ладонью по его щеке, по линии скулы.

— Мой зверь, — прошептала я. — Мой волк. Мой мужчина. Мой огонь... — я сделала паузу, встречая его поднявшийся к моему лицу взгляд, — ...и мой будущий муж.

В его глазах, еще секунду назад затуманенных страстью, вспыхнуло что-то яркое, безудержное и торжествующее. Он довольно, по-волчьи рыкнул, низко и глубоко, и снова поцеловал меня, но на этот раз поцелуй был другим — нежным, почти благодарным, полным того самого молчаливого обета, который был сильнее любых слов и клятв.

Он поднялся, и его движения снова стали практичными, точными. Он помог мне привести себя в порядок, молча и аккуратно пользуясь влажными салфетками. Сам он натянул рубашку, заправил ее в брюки и с щелчком застегнул ремень, снова превратившись из дикого зверя в наследника Багровых.

— Я договорюсь о переводе тебя на домашнее лечение, — заявил он ровным тоном, не оставляя места для возражений.

На его лице снова расцветала та самая, знакомая и безумно раздражающая ухмылка:

— Полетим в Питер. В мою квартиру. Буду тебя лечить... по-багровски.

«По-багровски». От этих слов по спине пробежали мурашки, в которых смешались страх, возмущение и предвкушение. Его ухмылка была наглой, самоуверенной и... черт возьми, такой любимой, потому что она означала, что наша игра продолжалась.

— А академия? — спросила я, пытаясь вернуть хоть каплю здравомыслия в наш безумный мир.

— У тебя больничный. Три недели, Лиля, — отрезал он, и в его голосе снова зазвучали нотки привычного командного тона, но теперь они были окрашены какой-то новой, хищной нежностью. — Обучение — домашнее. Учителя будут присылать задания. А я... — он сделал паузу для драматизма, и его глаза блеснули, — ...буду следить, чтобы ты их выполняла.

Он наклонился ко мне и его губы снова растянулись в той самой, наглой ухмылке.

— За ошибки... буду строго наказывать.

И он медленно, демонстративно облизнулся, словно только что представил себе все возможные варианты этих «наказаний». В его взгляде читалась не просто угроза, а обещание. Обещание той самой, извращенной игры, где учеба становилась бы лишь предлогом, а главным призом было бы наше взаимное... «лечение».

Я сглотнула, чувствуя, как по щекам разливается жар.

— Как раз там и полнолуние наше будет, — заметил он, и его голос стал низким, соблазняющим. — Смею заметить, уже третье. А образ твоей попки, торчащей кверху... — он прищурился, и в его взгляде вспыхнул знакомый, хищный огонь, — ...так и манит меня.

От этих слов у меня перехватило дыхание. Он не просто напоминал о неизбежном зове луны. Он связывал его с тем самым, сокровенным и уязвимым воспоминанием — с тем, как я стояла перед ним в лесу, покорная и открытая. И в его голосе сейчас была не просто похоть. Была первобытная нежность собственника, смешанная с диким предвкушением.

Третье полнолуние. В его квартире. Вдали от Академии, отцов и любых правил. С этим человеком, который был готов «лечить» меня уроками и «наказывать» за ошибки, а под луной — напоминать мне, чья я, тем самым способом, который,