Фейридейл - Вероника Ланцет

улыбается. – Я знаю, чего не хватает в твоей – нашей – жизни, и сделаю все, что в моих силах, чтобы восполнить эту пустоту. Отдам все, чтобы сделать тебя счастливой.

Я пытаюсь улыбнуться дрожащими губами.

– Я уже счастлива. Ты – главная радость в моей жизни, Амон. Сейчас и навеки. Ты ведь это знаешь, правда? – Я прячу свою грусть поглубже и возвращаюсь в настоящее.

Я не имею права быть эгоисткой в этом вопросе, ведь он касается нас двоих. Не только у меня не может быть детей, но и у него тоже. Мы в одинаковой ситуации, и хотя он не всегда говорит вслух о своей боли, я знаю, что она так же велика, как и моя.

Боже, Амон был бы замечательным отцом.

Самым лучшим. Я уверена в этом.

Он берет мыло и медленно намыливает мою кожу.

Я тихонько мурлычу, отдаваясь во власть его рук. Его близость – единственный бальзам для моего разбитого сердца.

Амон чувствует скорбь в моем сердце и, верный своей натуре, пытается унять ее, делая меня счастливой любым доступным ему способом. Боже милостивый, он даже достал бы мне луну с неба, если бы я попросила. И все же, несмотря на его способности, мы оба бессильны перед лицом переменчивой судьбы.

– Я люблю тебя, – говорю я ему позже, когда он укладывает меня в постель и крепко прижимает к себе.

– Я тоже люблю тебя, моя Лиззи. И всегда буду любить.

Хотя мы больше не касались этой темы, она неизменно нависала над нами тяжкой тенью. И чем больше я думала об этом, тем хуже становилось мое настроение.

Первый год совместной жизни был идеальным. Я чувствовала себя такой счастливой, что даже не задумывалась о беременности. В конце концов, для супружеской пары это было чем-то само собой разумеющимся. А учитывая то, как часто мы любили друг друга в постели, я не сомневалась, что рано или поздно это случится.

Но спустя время я начала задаваться вопросом, почему еще не забеременела.

Амон изливался в меня при каждой близости, но все было бесполезно – я не могла зачать.

Только на второй год замужества я наконец набралась смелости спросить его, все ли со мной в порядке.

И хотя он рассказал мне все о нашем общем прошлом, не упомянул одну деталь.

Тот факт, что я никогда не смогу иметь детей.

Услышав его объяснение, я начала понимать все последствия своего решения быть с ним несмотря ни на что. А поскольку у меня был он, я старалась не думать о том, чего лишилась, и избегать сожалений и чувства неудовлетворенности.

Когда кто-то упоминал о детях, я просто отмахивалась.

Когда задавали вопросы, я натягивала улыбку и меняла тему.

Даже в собственной голове изо всех сил старалась похоронить эту тему.

Но именно из-за того, что я так долго подавляла свои желания, стоило им только вырваться на волю, как сдержать их стало уже невозможно.

Амон, мой прекрасный муж, делает все возможное, чтобы подбодрить меня. Словно почувствовав, что я все сильнее закрываюсь – от него, от нас, от всей жизни, – он лишь удваивает усилия, чтобы помочь мне преодолеть это тяжелое испытание.

Но все становится еще хуже, когда за день до Рождества я получаю письмо от матери.

– В чем дело? – Глаза Амона расширяются, когда он застает меня заплаканную и безутешную.

– Моя сестра и ее муж мертвы, – едва слышно отвечаю я, до сих пор не в силах осознать прочитанное. – А учитывая, как долго шло письмо, мертвы уже несколько недель.

– Мне очень жаль. – Он тут же заключает меня в объятия.

– Дети, Амон. Что с ними станет? Мама говорит, что возьмет их к себе, но, похоже, она еще сомневается, – добавляю я дрожащим голосом.

– Сколько им лет?

– Мальчикам десять и двенадцать лет. А младшей девочке всего пара месяцев.

Мгновение Амон молчит, а потом предлагает решение – такое, от которого мое сердце наполняется надеждой.

– Может, возьмем их к себе?

Я отстраняюсь и смотрю на него, удивленно моргая.

– Ты… серьезно? Ты правда этого хочешь?

Он кивает.

– Думаю, было бы здорово услышать в доме топот детских ножек, не так ли? – улыбается он. – Уверен, мы сумеем все организовать. Правда, сначала мне придется сменить прическу, – посмеивается Амон, намекая на то, что все знают Джеремию Крида как темноволосого джентльмена.

– Скажи, что не шутишь, – с благоговением выдыхаю.

– Я бы не стал, – с жаром возражает он. – На самом деле, а почему бы нам не отправиться в Англию в понедельник? Скажем, что уже были в пути и не получили письма, а ты убедишь мать передать нам опеку над детьми.

– Амон. – Я замолкаю, потому что мой голос срывается от эмоций. – Ты так добр ко мне. Спасибо. Спасибо тебе, – быстро говорю я и, обхватив ладонями его щеки, крепко целую в губы. – Я люблю тебя. Так сильно. Спасибо, – повторяю я.

Конечно, мне грустно слышать о кончине сестры – их с мужем карета попала в аварию, – но я не могу отделаться от мысли, что это, возможно, наш с Амоном единственный шанс стать родителями.

Мальчики меня знают, хоть мы и не виделись уже четыре года. И все же я надеюсь, что они согласятся жить с нами.

Как и обещал, в понедельник Амон переносит нас в Лондон. Мы не сразу наносим визит матери, поскольку сначала нам нужно найти жилье, а Амону – сменить внешность.

Когда мы приезжаем на следующий день, мама несказанно рада нас видеть, но, судя по ее виду, тяжело переживает смерть Оливии. И я не могу ее винить. Сестра всегда была ее любимицей и должна была представлять нашу семью в ковене.

А я, с моими запечатанными способностями, вряд ли стану достойной заменой.

Мы с Амоном выражаем свои соболезнования, после чего я прошу маму о личном разговоре.

– О Элизабет, как хорошо, что ты здесь, – вздыхает она. – Я тут сходила с ума от горя. Твой брат уехал в Кембридж, и я места себе не находила от беспокойства за детей. Мне уже за пятьдесят. Я не в силах воспитать еще одно поколение, особенно малышку!

Я с сочувствующим видом киваю, соглашаясь со всем, что она говорит. Понимаю, что мне даже не придется умолять ее об опеке, потому что она сама ведет к этому.

– У вас с Джеремией ведь нет детей. – Мама прикусывает губу, а в ее глазах стоят слезы. – Вы позаботитесь о них не хуже меня, так ведь? – нерешительно добавляет она. – Может, ты поговоришь