Жена вместо сестры для Отморозка - Евгений Ключников

Еще одна пауза.

— Признаю, формулировка могла быть эмоционально неудачной.

Ася не выдержала и сказала:

— Павел Ильич, она была эмоционально трупной.

Грановский кашлянул. Возможно, это был его вариант смеха.

— Принято. Будет переработано в менее трупной редакции.

Дамир посмотрел на Асю.

Она отвернулась, но улыбку уже не смогла скрыть.

— И еще, — добавил Дамир. — Подготовьте варианты, где Анастасия получает самостоятельный имущественный и процессуальный интерес без сценария моей смерти и без привязки к моему контролю.

— Это разумнее, — сказал Грановский.

— Я знаю.

— Рад, что кто-то в доме смог донести это раньше, чем документ ушел дальше.

— Павел.

— Молчу. Работаю.

Связь оборвалась.

Ася посмотрела на Дамира с подозрением.

— Он сейчас насмешливо молчал?

— Да.

— Ужасный человек.

— Лучший юрист для нашего дела.

— Это не взаимоисключающие категории.

— В нашем кругу — почти обязательное сочетание.

Они оба почти улыбнулись.

Потом улыбка у Дамира исчезла. Он подошел ближе, уже не останавливаясь слишком далеко, но все еще так, чтобы она могла отступить.

— Я не хочу становиться твоим новым отцом, — сказал он.

Ася вздрогнула.

— Что?

— Человеком, который говорит: “я лучше знаю, как тебя защитить”, а потом строит клетку. Я не всегда вижу, где граница. Иногда буду ошибаться. Возможно, часто. Но я хочу, чтобы ты говорила, как сейчас. До крика, если понадобится. До того, как я успею убедить себя, что прав.

Она смотрела на него долго.

— Я не хочу становиться твоим новым Рустамом, — ответила она тихо.

Он замер.

— Человеком, которого ты пытаешься спасти задним числом, потому что один раз не успел. Я не он. Я не мама. Я жива. Я могу говорить, спорить, ошибаться, злиться, идти рядом. Не ставь меня в список тех, кого надо сохранить вместо того, чтобы слышать.

Дамир закрыл глаза.

На секунду ей показалось, что эта фраза ударила слишком сильно. Но потом он открыл глаза и кивнул.

— Я постараюсь.

— Не “постараюсь” как обещание перед провалом?

— Нет. Как работа.

— Хорошо.

— Согласен?

Она чуть улыбнулась.

— Уже лучше.

Он осторожно взял ее руку.

Не как в кабинете перед поцелуем. Не как у печки. Сейчас жест был почти деловым, но в нем стояла такая усталое тепло, что Ася не отдернула пальцы. Он поднес ее руку к губам, но не поцеловал. Просто задержал на секунду, будто спрашивал разрешения даже у этого движения.

Она сама коснулась пальцами его щеки.

— Я не собираюсь становиться вдовой по плану, — сказала она.

— Принято.

— И богатой вдовой тоже.

— Принято.

— И героической.

— Это особенно.

— И если ты умрешь из-за собственной глупости, я тебя найду и убью второй раз.

На его губах появилась короткая, настоящая улыбка.

— Вот теперь мотивация жить стала ощутимой.

— Должна быть.

Он накрыл ее ладонь своей.

На несколько секунд они замолчали. Не потому, что все решили. Ничего не решено. Завтра ждала папка “For_Asya”. Впереди были Лариса, отец, Орлов, Кравцов, Ирина Волкова, Тихонова, Мельников с зеленой папкой, флешка, которую пытались вскрыть удаленно, и люди, готовые угрожать Асиной жизнью ради оригиналов. Но в этот вечер они, по крайней мере, отменили один документ, где страх притворялся защитой.

Ася вдруг почувствовала, как устала.

Дамир заметил.

— Чай?

Она прищурилась.

— Это забота или попытка сгладить вину?

— Да.

— Неправильный ответ.

— Чай все равно нужен.

— Неси.

Он поднял бровь.

— Неси?

— Временное наказание за трупный договор.

— Справедливо.

Он вышел из кабинета.

Ася осталась у стола, закрыла файл, потом медленно открыла свой список. Добавила новую строку:

“Брачный договор больше не защита, если в нем заранее хоронят живого человека”.

Потом ниже:

“Дамир боится не умереть. Боится, что меня убьют за нашу правду”.

Она посмотрела на слово “нашу”.

Не исправила.

Через пару минут Дамир вернулся с подносом. За ним, конечно, появилась Тамара Петровна, потому что доверить Дамиру чай после юридической ссоры она, видимо, не могла. На подносе были две чашки, лимон, печенье и маленькая тарелка сырников — как символ того, что дом продолжает жить, даже когда его жильцы устраивают войны из-за брачных приложений.

— Я слышала про трупную редакцию, — сказала Тамара Петровна.

Дамир посмотрел на потолок.

— В этом доме стены стали слишком общительными.

— Стены молчат. Грановский нет.

Ася рассмеялась.

Дамир поставил чашку перед ней.

— Пей. На голодный желудок борьба с моими юридическими инстинктами вредна.

— Не начинай заботиться командным тоном.

— Пей, пожалуйста.

— Лучше.

Тамара Петровна удовлетворенно кивнула.

— Учится. Медленно, но уже не безнадежно.

Дамир сел рядом, и Ася вдруг поняла: ссора не разрушила случившееся между ними. Не отменила поцелуй, не убрала доверие, не стерла слово “с тобой”. Наоборот, что-то в них стало крепче именно потому, что сегодня они столкнулись с новым страхом и не дали ему стать подписью под чужим решением.

Брачный договор больше не был защитой.

Но, возможно, защита никогда и не должна была быть только договором.

Иногда защита начиналась там, где один человек закрывал ноутбук с чужим планом смерти, другой звонил юристу и отзывал документ, а потом оба садились пить чай среди войны, которую больше не собирались проигрывать ни врагам, ни собственному страху.

Глава 26. Праздник для лживых родственников

Приглашение пришло утром, когда Ася уже почти решилась открыть папку “For_Asya”.

Почти — потому что слово это оказалось предательским. “Почти” всегда выглядело маленьким, слабым, недостойным серьёзных драм, но именно оно иногда держало человека на краю лучше любых цепей. Ася сидела в своей комнате за столом, перед ней лежал ноутбук, рядом — блокнот со списком, телефон, чашка чая, материнская шкатулка и распечатка рекомендаций Ставицкой. На экране был открыт защищённый каталог с копией флешки. Папка “For_Asya” смотрела на неё коротким, страшным названием, будто за ним находилась не цифровая директория, а дверь в комнату, где мама ждала столько лет и теперь могла наконец заговорить.

Дамир обещал быть рядом, если она попросит. И выйти, если скажет. Ставицкая советовала открывать личные файлы в её присутствии хотя бы по видеосвязи, но добавила, что если Ася почувствует необходимость прочесть всё одна, это тоже её право. Грановский, естественно, рекомендовал “соблюсти процедуру фиксации доступа”, за что Тамара Петровна назвала его человеком, способным завернуть материнское письмо в три акта приёма-передачи и один протокол душевного состояния. Ася почти смеялась тогда. Сейчас не смеялась.

Она смотрела на папку и понимала, что боится не грязи. Грязь уже была: таблицы переводов, поддельные подписи, Лариса на старом видео, отец в документах, Кравцов, Орлов, опасная стройка, попытка удалённого доступа, угроза “хочешь, чтобы жена жила”. Грязь стала частью воздуха. Бояться её было поздно.