Гончар из Заречья - Анна Рогачева

Ратмир поднял голову. В глазах его горела ненависть, разбавленная диким страхом.

– Казнить немедленно! – Приказал князь. – Прилюдно. Чтобы все видели.

Палач, старый, видавший виды мужик, шагнул вперёд.

Но Глеб остановил его.

– Подожди. Отец, позволь мне.

Горислав посмотрел на него и немного помедлив, кивнул.

Глеб подошёл к Ратмиру и наклонился, заглянув в его глаза:

– Ты сейчас умрёшь. И умрёшь не только за моих брата и сестру. Ты ещё умрёшь за жену свою, Лельку. За сына своего, Ярослава. За её бабку, что сгорела в твоём огне. За всех, кого ты убил.

Ратмир рванулся, но Глеб уже выпрямился, и палач шагнул вперёд.

Кровь полилась на камни, но никто не отвернулся. Дружина смотрела, как падает голова воеводы, как тело оседает на землю. И всё это происходило в полной тишине.

Потом старый воин, бывший начальник стражи, подошёл к Гориславу и поклонился:

– Князь, что делать с теми, кто ему служил?

Горислав оглядел связанных людей Ратмира. В их глазах сейчас не было ничего, кроме животного страха.

Этих пятерых – казнить! Остальные должны покинуть княжество, немедленно. Жизнь сохраняю!

Глеб смотрел на происходящее, отойдя в сторону. Всё кончено, Ратмир мёртв, но на душе было тяжело.

Клим подошёл и хлопнул его по плечу:

– Живы, брат.

– Живы, – ответил Глеб. – Ты как?

– Я? – Клим усмехнулся, потирая шею, где нож Ратмира прошёл в волосе от кожи. – А я жить хочу. Ты обещал мне кузницу и баб красивых. А мёртвому они не нужны.

– Будет тебе кузница – И бабы будут, всё у тебя будет, – рассмеялся Глеб, хлопнув по плечу Клима.

Он поднял глаза к небу. Там, где-то далеко, его ждала Зоя. И он знал, сто совсем скоро они увидятся. Что скоро всё кончится и начнётся новая жизнь.

После казни Ратмира прошла целая неделя, но слухи не утихали. По городу ползли шепотки, сплетни, догадки. Кто-то славил князя, кто-то, напротив, ворчал – мол, поздно спохватился, сколько крови на его руках. Но большинство молчало и ждало, что будет дальше.

Люди Епифана работали не покладая рук. Старый учитель, казалось, помолодел на десять лет – с утра до ночи он мотался по городу, выслеживая тех, кто был близок к Ратмиру, кто помогал ему, и тех, кто закрывал глаза на его дела. Одних хватали, других выгоняли, третьи сами приходили с повинной.

– Всё, – сказал Епифан, войдя однажды вечером в малую горницу, где Глеб сидел с отцом. – Возможно не всех, но многих мы взяли. Теперь они в тюрьме, а кто-то и бежал, но мы догонять не стали. Остались только мелкие сошки, те, кто просто прислуживал. С них взятки гладки.

Горислав кивнул, но взгляд его был тревожен:

– А мать Ратмира?

– Ушла.

Куда подевалась?

– В деревню ушла. Из которой сама родом. Глухая деревня, на краю земли. Там и осталась. Говорят, злая, как оса, сидит у разбитого корыта и проклинает всех. Да только кто её там слушать будет? Свои же бабы её за глаза костерили – знали, чей сынок у князя служил, слухи туда быстрее неё добрались.

Глеб слушал и думал о том, как быстро рушится всё, что строил Ратмир. Богатства, награбленные им за годы воровства, теперь лежат в княжеской казне. Как его имя станет нарицательным и будет звучать, как проклятие. И как его мать, которая, говорят, нашептывала ему, как править, как давить, как убивать, теперь одна, в глухой деревне, доживает свой век.

– А казна?

– Полна, – ответил Епифан. – Ратмир, гад, копил не зря. Серебра, золота – на два года вперёд хватит. И земли у него были, и дома. Теперь всё княжеское.

– Хорошо, – Горислав поднялся и подошёл к окну.

– На этот год людям налоги снизить. Семьям, невинно казнённых содержание дать, что бы не голодали, и жили нормально. Если у кого чего отобрали, – вернуть.

– Всё сделаем, князь, – поклонился Епифан. – Теперь всё сделаем.

Но главным для Глеба в эти дни были не казна и не налоги. Не разговоры с Епифаном о том, как ставить новую стражу, и не споры с купцами о пошлинах. Главным были дети. Брат и сестра, о которых он даже не знал до того, как приехал.

Милослава встретила его в дверях детской с опаской. Она была молода – лет двадцати, не больше, с огромными фиалковыми глазами и бледным, почти прозрачным лицом. За то время, что она провела в княжеском тереме, Мирослава словно выцвела, превратившись в тень самой себя. Глеб понял это сразу, как только увидел её. Он знал этот взгляд – так смотрят люди, которые привыкли бояться.

Детки были ещё маленькие, но уже вовсю гулили, вытаращив свои глазищи на Глеба, и периодически пытались