Неистовые. Меж трёх огней - Алиса Перова

— Мам, я не х-хочу об этом говорить, — отрезала я раздражённо и поискала глазами сумочку.

— Ну зайчонок, я ведь за тебя волнуюсь, — плаксиво запричитала мама. — Ты ведь у меня такая нежная и хрупкая девочка, а этот… — она порывисто задирижировала руками в воздухе, — он же, как бычара — грубый, страшный, огромный! И рычит, как паровозный гудок! Он же тебе совсем не подходит.

— А кому он п-подходит — тебе? — ощетинилась я. — Где он г-грубый, когда он тебе нагрубил? А п-по поводу «страшный» — это т-только твоя субъективная оценка, и держи её п-при себе.

— Степаш, — всхлипнула мама, прижимая руки к груди, а в её расширившихся глазах заблестели слёзы.

И из меня будто воздух выпустили. Я шагнула к ней и крепко обняла.

— Прости, мам.

— Ты стала совсем, как твои сёстры, — горестно зашептала она. — Девочка моя любимая, ты же никогда не была злой, а я… ты же знаешь, что я только добра тебе желаю.

Знаю, конечно. И помню, что в отличие от моих сестёр, у меня всегда была любящая и ласковая мама. Жаль, она так и не поняла, что желать добра и делать добро — это совсем не одно и то же. Но мам не выбирают, и я люблю её такой, какая она есть.

У маминого подъезда я ещё долго сижу в машине, борясь со слезами и с диким желанием сорваться с места и помчаться к нему — к Генке. Чтобы попросить у него прощения за неадекватную маму, за бесцеремонную грубиянку Сашку, за своё поведение… И накричать на него за то, что он так легко сдался и уехал, не позволив мне прийти в себя, не дав времени разобраться в собственных чувствах и желаниях.

Значит, ему так проще — либо да, либо нет, и никакого компромисса.

А у меня так не получается, потому что нельзя быть счастливой, сделав несчастным другого. Да я понимаю, что если не я, то будет другая, третья, десятая… а Наташка всё равно останется в пролёте. И вспоминаю, как она плакала и обещала, что не станет мне мешать и всё равно будет меня любить, если вдруг…

Вот только её несчастные, полные слёз глаза умоляли совсем о другом. Она же любит Генку… как же сильно она его любит, что даже не замечает, как делает больно Стасу и как глупо и жалко выглядит она сама в своей навязчивости. Но могу ли я винить её за это?

А ещё я вдруг представила, что Генка неожиданно прозреет и ответит Наташке взаимностью. Сама знаю, что бред, но все же!.. И каково мне будет наблюдать их сладкую идиллию после того, что он со мной сделал?

Услышь меня сейчас Сашка, она бы по полу каталась от смеха. «Ох, и дурочка ты, Стешка, — потешалась бы она, — что ж такого он с тобой сотворил? Это же обычный флирт, ребёнок, и ни к чему не обязывающий поцелуй».

Да пошла она, специалистка! Не ей рассуждать об этом. А флиртовать я научилась ещё раньше, чем она — читать и писать. И опыта в поцелуях у меня побольше, чем у обеих сестёр вместе взятых.

А что сотворил со мной Генка? Да он одним разом стёр весь мой дурацкий опыт. Он оглушил, дезориентировал меня… он проник мне под кожу… он заразил меня собой!

И мне всё равно, как называется это чувство — вирус, влюблённость, безумие… я не знаю. Но мне так трудно с ним справляться, и так хочется плакать! И дышать тяжело… И вспоминать очень больно… И забыть никак не получается.

И сейчас я, как никогда, понимаю Наташку, потому что сумела влезть в её шкуру, и теперь точно знаю — я не смогла бы видеть их вместе с Генкой.

И я не понимаю, что мне делать!.. Все, кто мне дорог, не видят нас вместе… а я всё равно хочу к нему! И плевать мне на всех! Хочу быть с ним и пусть даже совсем недолго — неделю, ночь, час… но только вдвоём! Всё с ним хочу! А Генка… он мне совсем не помогает.

Вот где он, задрать его в пассатижи?!

Глава 95 Гена

31 декабря

— Да вот он я! — оборачиваюсь на голос мамы.

— Сынок, — она смотрит на меня с удивлением и испугом. — Что у тебя тут горит?

— Горит? — я непонимающе озираюсь по сторонам, и только сейчас будто по щелчку включаются разом все рецепторы — где они раньше-то были? — Вот чёрт!

Кухня вся в дыму, дышать нечем, а моему фирменному пирогу — звездец! Это был «Пьяный персик» по моему собственному уникальному рецепту.

Быстро выключив духовку, я распахнул окно и развернулся к маме.

— Сорвалась презентация, — виновато улыбаюсь и развожу руками.

— Хорошо, что я вовремя в дом вернулась, — мама качает головой.

— А ты куда выходила-то с такой рукой? — возмущаюсь я. — Поскользнёшься, так тебе даже балансировать нечем.

— Генка, заканчивай со своей паранойей, ты уже всю улицу обезопасил, и захочешь — не поскользнёшься. Отца я проводить выходила, и заговорились с ним.

Ну надо же, заговорились они — батю теперь стало не так просто выпроводить. Уже третий час собирается отскочить по неотложным делам и всё никак не ускачет.

— Ох, — мама взмахивает рукой, — Генка, у меня ж мозги из-за тебя угорели, забыла, зачем зашла — там ведь тебя гости ждут!

Гости?!

Опережая логику, моё предательское воображение уже рисует зеленоглазую ароматную девочку, но я быстро стряхиваю бредовое видение и, больше не гадая и не спрашивая, торопливо покидаю кухню в поисках нежданных гостей. А обнаружив их в гостиной, расплываюсь в радостной улыбке. У меня сегодня две очаровательные гостьи!

— Как только я утвердилась в мысли, что на тебя можно положиться, ты едва не спалил дом, — поприветствовала меня Диана, а малышка Эйлен в её руках разулыбалась мне открытым ротиком, как родному, — вот кто мне по-настоящему рад!

— Бонжур, девчонки, — я подхожу ближе, целую протянутые ко мне крошечные ручонки и, забрав из рук Дианы маленького ангелочка, спрашиваю: — А можно я её раздену? А то жарко в доме…

— Девочки, пойдёмте ко мне в комнату, а то вы здесь угорите, — это уже подоспела мама и насмешливым взглядом указала мне на дверь.

И только сейчас я заметил отца, которого она только что проводила. Но он