Недотрога для хищников. Единственная для двоих - Олеся Рияко

— Прости, Рину… я без спроса брала тот блокнот в фиолетовой обложке. Я не знала, что это что-то личное, только потому начала листать…

Он как-то разом посмурнел и напряжённо посмотрел себе под ноги.

— И… много ты видела?

— Не всё, но наверняка больше, чем следовало.

Рину помолчал, а потом снова посмотрел вдаль, на прекрасный закат. А затес грустно улыбнулся и кивнул каким-то своим мыслям.

— Знаешь, этот блокнот отец сам для меня сделал. На нём обложка из матрума́ньей шкуры. Это был мой первый зверь Большой Охоты. Я на самом деле убил его случайно … В который раз поругался с матерью, и как последний придурок сбежал из дома в лес. Думал, не вернусь больше. Буду жить один, как дикий ки́рмак. Ха-х… тупой малолетний идиот…

— Ничего не тупой. — Возмутилась я. — Сколько тебе было? Шестнадцать? У кого в этом возрасте гормоны по мозгам не давали?!

— Да, да… — Проворчал Рину с довольной улыбкой. — Оправдывай меня, недотрога. Это приятно, хоть и не стоит того.

Он наклонился к рюкзаку и вытянул из него один из больших жёлтых пледов, которые мы взяли с собой. Сложив вдвое, расстелил его и приглашающим жестом предложил мне сесть первой. После чего опустился рядом и нежно-нежно поцеловал в плечо, откинув в сторону мои светлые пряди.

— Матруманы подлые звери, — проворчал он, оставив ещё один поцелуй чуть ближе к шее, заставив меня сжаться и фыркнуть от щекотки, — они не нападают на тех, кого считают равными или сильнее себя. Вредители… Задирают молодняк у стадных животных, разоряют гнёзда крупных птиц… Вот и меня, видно, этот зверь посчитал лёгкой добычей. А я был так напуган, не представляешь… Толком не помню, как разделался с ним. Только то, что снова и снова бил ножом его уже затихшую тушу на мне тушу.

Улыбка сползла с моих губ. Рину говорил об этом так спокойно… Но я вдруг всем своим естеством ощутила этот страх и ужас шестнадцатилетнего пацана, внезапно оказавшегося лицом к морде с одним из двенадцати легендарных хищных тварей, с его планеты. С одним только ножом в руке…

— Рину…

Он беспечно подмигнул мне, словно говоря, «ну подумаешь было и было, не принимай так близко к сердцу».

— Я вернулся домой весь в слезах, израненный и трясущийся, как пугливый сайма́р, а ещё с головы до пят улитый матруманьей кровью. Двух слов связать не мог от шока! — Рину ядовито усмехнулся. — Но ладно я. Видела бы ты мою мать… У неё тогда чуть припадок от моего вида не случился… А отец вот всё сразу понял без слов. Успокоил её, потом помог мне отмыться и той же ночью вернулся со мной к зверю. Помог его разделать и освежевать, как полагается завалившему его эривару, чтобы правильно завершить свою Большую Охоту.

Рину на секунду поджал губы, словно сожалея о чём-то, но, заметив, что я смотрю на него, снова улыбнулся.

— Я благодарен отцу, за то, что он не позволил мне в тот момент уйти в себя от страха и боли. Помог впервые почувствовать себя настоящим мужчиной… Даже несмотря на то, что вёл я себя ну просто как самый настоящий мелкий сопливый гант! — Киранец болезненно усмехнулся и покачал головой. — Ох… Натворил дело́в и вместо того, чтобы с достоинством разгрести, побежал плакаться мамочке… Карадла!

Он стыдливо спрятал лицо в ладонях и немного помолчал, прежде чем снова открыться и посмотреть на меня.

— Ну вот скажи, зачем я тебе это рассказал, Ив? Отрезать бы мне этот болтливый язык… Пожалуйста, очень тебя прошу, только Рэвулу об этом не рассказывай! А то я ведь сдохну от стыда… Он-то думает, что я весь такой суровый, аж в шестнадцать лет попёрся сам на охоту, валить зверя…

— Ни за что на свете. — Оборвала его я и громко чмокнула в раскрасневшуюся щёку. — И, кстати, я тебя очень хорошо понимаю! Мы тоже с мамой часто ссорились, но она всё равно была для меня самым близким человеком на свете, к которому я бежала за помощью и утешением, что бы ни было, между нами, до этого.

Рину отвёл взгляд и шумно вздохнул, словно ему было тяжело признавать, что и у него с матерью тоже были именно такие отношения.

— По тому, как ты о ней говоришь, — тихо сказал он, нервно дёргая нитку, выбившуюся из пледа, — и не скажешь, что у вас были разногласия. Я думал, у тебя была идеальная любящая мать.

Я пожала плечами.

— Так и есть. Ну… почти идеальная. То, что люди часто ссорятся, ведь вовсе не означает, что они друг друга не любят. Иногда даже наоборот. Куда хуже, когда кто-то молчит. Молчание — это безразличие. И вот это действительно страшно.

Рину смерил меня долгим взглядом. Очень-очень долгим.

— Наверно… ты права.

Я улыбнулась ему и прижалась к его плечу, отвернувшись к закату. Рину поделился со мной сокровенным… и мне тоже вдруг очень захотелось в чём-то важном открыться ему в ответ, показав своё доверие.

Сердце болезненно сжалось, когда я поняла, о чём следует рассказать.

— Я очень хотела найти своего отца. Знаешь, у нас на Земле есть праздник, так и называется «День Отца». Я его ненавидела. Всегда старалась сказаться больной, когда его отмечали в школе, но мама всё прекрасно понимала и заставляла меня идти на занятия.

Я коротко обернулась к киранцу, он слушал очень внимательно, не сводя с меня глаз.

— Я, конечно, понимала, что мама просто не могла иначе. Ей нужно было на работу, чтобы нам было что есть и где жить… Но я весь этот день проводила, забившись в угол, изо всех сил стараясь не плакать, наблюдая за тем, как чужие отцы приходят в класс, чтобы принять поздравления и делать что-нибудь вместе со своими детьми. Испечь кекс, вырезать открытку…

Я вздохнула. Это оказалось неожиданно тяжело рассказывать об этом кому-то… словно тянуть из живой плоти застрявшие там иглы морского ежа. Очень болезненно, травматично и совершенно не факт, что правильно… Но я уже начала.

— Почему-то у всех отцы были, даже если не состояли в браке с мамами моих одноклассников или были в разводе. А у меня — нет. Я порой очень злилась на маму, что она отказывалась